к замку. Истинная пара. Когда они встречаются, магия резонирует. Пульсы совпадают. Чувства переплетаются.

*Истинная пара. Ключ к замку.*

— Вы знали, — сказала я. — Когда мы пожали руки в первый день. Вы уже тогда знали.

— Я подозревал. У ворот, когда вы вышли из кареты, я почувствовал... — он замолчал. Потом тихо, почти неслышно: — Запах чисел и запах дома. Одновременно.

*Запах дома. Он сказал «запах дома».*

Что-то внутри меня — не в теле Мариссы, а глубже, в том месте, которое было Машей Серовой, бухгалтером из Петербурга, — что-то в этом месте треснуло. Как стена, которая держалась слишком долго.

— Почему вы молчали? — голос дрогнул, и я ненавидела себя за это. — Почему не сказали?

— Потому что я проклят, — ответил он. Просто и страшно. — Потому что каждый, кто привязывается ко мне, оказывается в опасности. Истинная пара для проклятого дракона — не дар. Это мишень. Проклятие будет пытаться уничтожить вас, потому что вы — моё слабое место. Единственное.

Он открыл глаза. Серо-голубые, светлые, и впервые — впервые за всё время — в них не было льда. Совсем. Только боль. И что-то, что я узнала, потому что чувствовала то же самое.

— Я молчал, чтобы защитить вас, — сказал он. — Я держал дистанцию, чтобы связь не усилилась. Я надеялся, что если я буду достаточно холоден, вы перестанете тянуться.

— Не перестану, — сказала я.

— Я знаю, — сказал он. — Поэтому я здесь. Потому что больше не могу.

Его пальцы переплелись с моими. Серебристые линии на его коже светились — мягко, тепло, как маленькие звёзды. Там, где мы соприкасались, проклятие отступало. Буквально — чёрные нити, которые я видела числовым зрением, отползали от его руки, как тени от огня.

— Кайрен, — прошептала я. — Когда мы касаемся, проклятие отступает.

— Я знаю, — повторил он. И голос его треснул — на одно слово, на одну секунду, но я услышала. — Когда вы рядом, оно молчит. Первый раз за... очень долго — тишина внутри. Ни боли, ни холода. Просто тишина.

*Сто лет непрерывной боли. И я — я, Маша Серова, случайная попаданка в чужом теле, — единственная, кто может дать ему передышку.*

Слёзы пришли без предупреждения. Не от жалости — от злости. На проклятие. На Дариена, чей предок это сделал. На мир, который заставил этого человека — этого дракона — страдать в одиночку.

— Эй, — сказал Кайрен. Он поднял свободную руку — медленно, осторожно, как будто боялся спугнуть, — и коснулся моей щеки. Кончиками пальцев. Серебристые линии на его коже были тёплыми. — Не плачьте.

— Я не плачу. У меня аллергия.

— На что?

— На драконов, которые молча умирают, вместо того чтобы попросить о помощи.

Он издал звук — короткий, тихий, и я не сразу поняла, что это было. А потом поняла.

Смех. Лорд Кайрен Ашфрост, хранитель Северного предела, проклятый дракон, — смеялся. Впервые при мне. Может быть — впервые за много лет.

Смех был негромким, чуть хриплым, как звук, который издаёт механизм, когда его запускают после долгого простоя. И он длился всего две секунды. Но мне хватило.

— Лорд Кайрен, — сказала я, вытирая щёки свободной рукой (вторую он не отпускал, и я не собиралась её забирать), — я собираюсь разобрать ваше проклятие по формулам, найти ошибку в системе и закрыть этот баланс. Мне потребуется доступ в западное крыло, все книги по магии проклятий, которые есть в библиотеке, и, вероятно, много чаю.

— А если не получится?

— Не получится — пересчитаю. Бухгалтеры не сдаются. Мы просто начинаем новую ведомость.

Он смотрел на меня. Долго. Молча. И пульс — наш общий, совпавший, единый — бился ровно и сильно, как метроном, который наконец нашёл правильный темп.

— Хорошо, — сказал он. — Хорошо, леди Марисса.

— Маша, — поправила я. Не думая. Просто — вырвалось.

Он моргнул.

— Маша, — повторил он. Имя прозвучало в его голосе непривычно — чужое слово, незнакомая фонетика, — и он чуть нахмурился, словно пробуя его на вкус. Но потом произнёс ещё раз, тише: — Маша. — И отчего-то оно звучало правильно. Как последняя цифра в уравнении, которая делает его верным.

— Это моё настоящее имя, — сказала я. И поняла, что больше ничего объяснять не стану. Не сейчас. Он не спросил — и в этом «не спросил» было больше доверия, чем в любых словах.

* * *

Когда я вернулась в комнату, Тесса ждала у двери.

— Миледи, — прошептала она, — вы были на обеде с лордом два часа. Два. Часа. Рик ходил мимо двери четырнадцать раз. Я считала.

— Тесса, — я улыбнулась, — завтра мне понадобится твоя помощь.

— С чем?

— С голубятней Мервина. Мне нужно знать, что он пишет и кому отправляет.

Тесса побледнела. Потом порозовела. Потом её глаза загорелись тем опасным огнём, который я уже научилась узнавать.

— Миледи, я не шпионка.

— Ты камеристка, которую никто не замечает. Это гораздо лучше, чем шпионка.

Она помолчала. Потом кивнула.

— Мне нужны новые туфли. Мои совсем развалились.

— Будут туфли, Тесса.

— И крем для рук. Здешняя вода сушит кожу.

— И крем.

— Тогда я согласна, — сказала Тесса и, развернувшись, ушла по коридору с видом человека, который только что заключил сделку всей своей жизни.

Я закрыла дверь. Прислонилась к ней. Чужой пульс под рёбрами бился спокойно — впервые за все дни, что я его чувствовала. Ровно. Тепло. Как будто где-то в замке Кайрен тоже прислонился к стене и впервые за долгое время позволил себе не держать спину прямо.

На столе лежал раскрытый дневник Элары. Я перевернула страницу и прочитала:

«День двадцатый. Он показал мне руки. Линии на коже — следы проклятия. Я впервые видела, как дракон плачет. Не слезами — светом. Серебряный свет тёк по его лицу, как дождь.

Я должна спасти его. Не потому что должна. Потому что не могу иначе.»

Я закрыла дневник. Посмотрела в окно. Луна висела над горами — полная, белая, холодная.

*Элара, я тебя понимаю. Чёрт возьми, как я тебя понимаю.*

*А теперь — считать.*

Глава 9. Дневник мёртвой женщины

Дневник Элары я читала три ночи подряд.

Не потому что он был длинным — страниц было чуть больше сотни, исписанных тем самым наклонным почерком, который тело Мариссы узнавало, а мой мозг с трудом разбирал. Дело было в том, что каждая страница требовала остановки. Осмысления. Иногда — глубокого вдоха и пятиминутной прогулки до окна и обратно.

В комнате после трёх дней затворничества я уже успела полистать дневник — урывками, между приступами, когда числа проклятия отпускали из-под век.