— Папа, ты обещал! — она подбежала к столу, встала напротив, уперев руки в бока. — Обещал, что поедем на дачу на выходных! А сегодня уже суббота, и ты опять работаешь!

Сергей не знал, что сказать. Он не помнил такого обещания — да и не мог помнить. Это был не он.

— Светлана… — начал он.

— Не «Светлана»! Ты всегда так — «Светлана, подожди», «Светлана, потом», «Светлана, у папы дела». А я жду и жду, и всё никогда!

Голос дрожал. Глаза блестели — вот-вот заплачет.

Сергей почувствовал что-то странное. Не страх — к страху он привык. Что-то другое. Неловкость? Жалость? Нежность?

Он встал из-за стола, подошёл к девочке. Присел на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне.

— Ты права, — сказал он тихо. — Я много работаю. Слишком много.

Светлана шмыгнула носом.

— Ты всегда так говоришь.

— Знаю. Но сегодня… — он посмотрел на часы. Четвёртый час дня. Документы подождут. — Сегодня давай погуляем. Хочешь?

Она недоверчиво посмотрела на него.

— Правда?

— Правда.

— И ты не убежишь через пять минут, потому что «срочное дело»?

— Не убегу. Обещаю.

Светлана смотрела на него — изучающе, серьёзно. Потом лицо её просветлело.

— Ладно. Только давай к пруду! Там утки вернулись, я хочу их покормить.

— Давай к пруду.

Она схватила его за руку — маленькая ладошка в большой, грубой ладони — и потащила к двери.

— Пойдём-пойдём, пока ты не передумал!

Пруд был недалеко — за домом, в глубине парка. Небольшой, заросший камышом по краям. На воде действительно плавали утки — десятка полтора, серые и коричневые.

Светлана достала из кармана фартука горсть хлебных крошек — припасла заранее, хитрюга.

— Смотри, папа! Вон та, с зелёной головой — это селезень. А вон те, серенькие — уточки. Они каждый год прилетают, я их помню!

Она бросила крошки в воду. Утки подплыли, закрякали, начали хватать еду.

Сергей стоял рядом и смотрел. Не на уток — на девочку.

Она была счастлива. Просто, бесхитростно счастлива — от солнца, от уток, от того, что отец рядом. Ей не нужны были дворцы и власть. Нужно было только внимание.

Как давно он видел такое? Настоящую, незамутнённую радость? В Сирии — не было. Там были страх, боль, усталость. В госпитале — тоже не было. Там была пустота.

А здесь — десятилетняя девочка кормит уток и смеётся.

— Папа, ты чего такой грустный?

Он вздрогнул. Светлана смотрела на него снизу вверх, нахмурив брови.

— Я не грустный.

— Грустный. У тебя вот тут, — она ткнула пальцем в его лоб, — морщинка. Она всегда появляется, когда ты о чём-то плохом думаешь.

Наблюдательная. Как Поскрёбышев.

— Думаю о работе, — сказал он честно. — Много дел.

— Ты всегда думаешь о работе. Это неправильно.

— Почему?

— Потому что так нельзя жить. Мама говорила — нужно уметь отдыхать. А ты не умеешь.

Мама. Надежда Аллилуева. Жена Сталина. Застрелилась в тридцать втором — четыре года назад. Светлане тогда было шесть.

— Ты скучаешь по маме? — спросил он, не подумав.

Светлана замерла. Отвернулась к пруду.

— Иногда, — сказала она тихо. — Когда засыпаю. Она всегда читала мне на ночь.

— Что читала?

— Сказки. Пушкина. Про царя Салтана, про рыбака и рыбку. И ещё — про Руслана и Людмилу. Это моя любимая.

Сергей молчал. Он не знал, что сказать. Он не был отцом, не умел разговаривать с детьми. Особенно — с чужими детьми о мёртвых матерях.

— Хочешь, я тебе почитаю? — вырвалось у него. — Вечером, перед сном?

Светлана обернулась. Глаза — широко раскрытые, недоверчивые.

— Ты? Почитаешь?

— Если хочешь.

— Ты никогда раньше не читал. Говорил, что устаёшь, что некогда.

— А сегодня — почитаю.

Она смотрела на него долго, молча. Потом медленно кивнула.

— Ладно. Только «Руслана и Людмилу». Не что-нибудь другое.

— Договорились.

Светлана снова отвернулась к уткам. Но Сергей видел — она улыбается. Маленькая, робкая улыбка, спрятанная от взрослых глаз.

Он сделал что-то правильное. Впервые за эти дни — не политика, не интриги, не выживание. Просто человеческое.

Они гуляли до вечера — вокруг пруда, по парку, вдоль забора. Светлана болтала без умолку: про школу, про подруг, про учительницу математики («злая, как ведьма!»), про брата Васю («он задаётся, потому что старше»).

Сергей слушал, кивал, иногда задавал вопросы. Большинство вещей были ему незнакомы — имена, места, события. Но Светлана не замечала. Для неё он был просто отцом, который наконец-то нашёл время.

К шести вечера пришли обратно к дому. На крыльце стоял Власик — ждал, явно нервничал.

— Товарищ Сталин, вас искал товарищ Молотов. Срочное дело.

— Скажи — перезвоню через час.

Власик моргнул.

— Через час?

— Да. У меня дело.

Он взял Светлану за руку и повёл в дом. Власик смотрел вслед, ничего не понимая.

Ужинали вместе — в столовой, за большим столом. Светлана сидела напротив, болтала ногами, рассказывала про утку, которая клюнула другую утку («они подрались из-за крошки, представляешь?»).

Еда была простой — суп, котлеты, компот. Но Сергей не замечал вкуса. Он смотрел на девочку и думал.

[БЫЛО: «Это — ради чего всё. Не абстрактные миллионы, не цифры в отчётах. Вот этот ребёнок, который хочет кормить уток и слушать сказки. Она вырастет, пойдёт в институт, выйдет замуж, родит детей. Или — не вырастет, если через пять лет немцы дойдут до Москвы.»]

Это — ради чего всё. Не абстрактные миллионы, не цифры в отчётах. Вот этот ребёнок, который хочет кормить уток и слушать сказки. Она вырастет, пойдёт в институт, выйдет замуж, родит детей. Или — не вырастет, если в сорок первом немцы дойдут до Москвы.

Всё, что он делает — ради неё. Ради таких, как она. Чтобы они жили.

Вечером — как обещал — он читал ей Пушкина.

Светлана сидела на кровати, закутанная в одеяло. Сергей — на стуле рядом, с тяжёлым томом в руках. Лампа горела мягким светом, за окном темнело.

«У лукоморья дуб зелёный, Златая цепь на дубе том…»

Голос Сталина — глухой, с хрипотцой, с лёгким акцентом — непривычно звучал в сказочных строках. Но Светлана слушала, затаив дыхание. Глаза блестели.

Сергей читал медленно, стараясь не сбиваться. Русский язык в этом теле ощущался иначе — другой