— В смысле — съезжают? — спросил он, запнувшись, глядя в тёплый пар, поднимающийся из кастрюли.

— Ну, бывает и так, — Марья Петровна подняла глаза. Взгляд у неё был прямой, твёрдый, почти каменный, ни следа прежней мягкости. — А бывает — просто уходят, и всё. Потом вещи увозят.

Борис, нахмурившись, тихо постучал по столешнице толстым указательным пальцем. Звук получился глухой, будто сердце под ребром.

— Марья Петровна, не начинайте, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал легко, но в нём скользнуло что-то сдержанное. — Человек только приехал, ему и так всего хватает.

— Да я ж ничего, — пожала плечами она, откинулась на спинку, чуть улыбнулась, как будто самой себе. — Просто рассказываю. Тут ведь все как родня, всё про всех знаем. Вот ты в комнату-то чью попал, Феликс, знаешь?

— Нет, — сказал Феликс, попытался звучать ровно, но голос его выдал, сорвался на полуслове. — Борис только сказал, что комната свободная.

— Ага, свободная, — с каким-то сухим удовлетворением протянул Василий из своего угла, не глядя. Тень от его плеча падала на пол, кружка стучала о стекло. — Сразу после того, как увезли того, что там жил.

Лицо Марьи Петровны слегка потемнело, на лбу пролегли жёсткие морщины.

— Тише, Вась, — негромко сказала она.

— Чего тише? Все и так знают, — Василий пожал плечами, отхлебнул глоток. — Ночью за ним пришли. Стук — и всё.

— Тебе бы язык прикусить, — сказала Марья Петровна, без раздражения, привычно, как говорят старшим детям. — Молодой ещё.

Борис усмехнулся уголком рта, смотрел теперь куда-то мимо.

— Вот такие у нас разговоры за ужином. Весело, да?

Феликс кивнул, пробормотал что-то похожее на «да» и тут же опустил глаза. Казалось, что кожа его стала тонкой, прозрачной — все слова, взгляды, даже случайные вздохи проходили сквозь неё до самого нутра. В груди холодело, а ладони вдруг стали липкими.

— А ты откуда, Феликс? — спросила Марья Петровна, протягивая ему кружку. Чай в ней был крепкий, почти чёрный, с маслянистыми кругами на поверхности. Пар поднимался вверх, растворяясь в плотном кухонном воздухе. Она ловко переставила сахарницу поближе, прищурилась: лицо выдало привычку всё замечать — жесты, паузы, взгляды.

— По тебе видно — не местный. Не питерский точно, — продолжила она, наклоняя голову чуть вбок, словно рассматривала портрет, пытаясь угадать в нём знакомые черты.

— Из… из-под Москвы, — выпалил Феликс, даже не подумав, на автомате, как реплику, которую учат на случай проверки. Голос прозвучал слишком резко.

— Из-под Москвы, — повторила она, пробуя слово на вкус. Звучание чужое, далёкое, будто из другого времени. — А конкретно?

Феликс ощутил, как в горле пересохло, а ладони стали ещё горячее. Сглотнул, неуверенно улыбнулся — на губах солоновато, будто только что прошёл дождь.

— Маленький городок… — он запнулся, вытащил из памяти первое, что пришло. — Клин. Да, Клин.

Борис кивнул, улыбнулся — в голосе у него прозвучала какая-то простая, человеческая одобрительность, будто в этом слове он нащупал опору:

— Ага, хороший город. Там фабрика музыкальных инструментов, кажется, была.

— Есть, — ответил Феликс, чуть сжав кружку, чувствуя, как металл жжёт кожу. Он не был уверен, стоит ли соглашаться, но не мог придумать, что добавить. — Да.

Марья Петровна наклонилась ближе, ловя его интонацию, в глазах заиграли игривые искры:

— А говор у тебя странный. Не московский, не питерский. Какой-то… ровный, будто радио диктор, — она поджала губы, чуть заметно.

— Устал просто, — вставил Борис, перебивая тонкую нить допроса. — День тяжёлый был, человек с дороги.

— С дороги, да, — согласилась она, но взгляд её остался цепким, изучающим, будто из-под бровей выстреливала тонкими, острыми лучами. — Ты чай-то пей, пока не остыл.

Феликс послушно взял кружку обеими руками. Металл был горячий, но пальцы продолжали дрожать — он сжал её крепче, чтобы не заметили.

«Главное — не врать лишнего. Коротко. Просто. Без деталей».

Он сделал глоток, и язык сразу же обожгло горечью. Чай оказался намного крепче, чем он привык, горло свело, дыхание сбилось, и едва не поперхнулся, — пришлось прикрыть рот, чтобы не выдать растерянность.

— Горячо? — по-своему добродушно спросил Василий, не поднимая глаз от кружки. В его голосе была хрипотца, привычная, как старая, долго нечищеная медь. — Тут кипяток — это редкость, держись за него.

— Да, спасибо, — тихо, почти шёпотом ответил Феликс, стараясь не встретиться взглядом ни с кем. На мгновение ему показалось, что голоса становятся глуше, а кухонные стены уходят куда-то вдаль.

Пауза, почти настоящая, невидимая, повисла над столом. Только печка продолжала трещать, где-то в уголке под плитой время от времени вспыхивал синий огонёк. За стеной хлопнула дверь — звук короткий, отрывистый, будто кто-то наспех захлопнул старый ящик.

— А тот, кто раньше в комнате жил, — вдруг сказала Марья Петровна, подаваясь вперёд, голос стал ниже, будто для себя, — хороший был человек. Тоже тихий. Газеты любил читать, всё вырезки какие-то клеил, записывал в тетрадь. Потом раз — и нет. Только пальто осталось висеть.

Феликс замер с кружкой у самых губ, не отваживаясь сделать новый глоток. В висках стучало: «Зачем она это говорит? Проверяет меня? Или просто… не может удержаться?».

Он уловил в её интонации что-то почти заботливое, будто бы она хотела предупредить — или наоборот, насторожить.

Борис тяжело вздохнул, склонил голову, пальцами постучал по столу.

— Опять ты за своё, — сказал он, в голосе — натянутая усталость, будто эту сцену они уже разыгрывали много раз.

— А что, — не смутилась Марья Петровна, — надо же знать, где живёшь. Всё равно ведь узнаешь, лучше уж сразу.

— А ты бы не пугала человека, — буркнул Борис, глядя в сторону, словно ждал, что разговор сейчас уйдёт в другую тему.

— Да не пугаю я, — ответила она, и голос её чуть потеплел, стала заметна почти материнская мягкость. — Просто, понимаешь, тут ведь сейчас как? Все друг про друга знают, но молчат. А потом — оп! — и письмецо куда надо. Так спокойнее людям живётся. Никто не суетится, никто не выделяется, всё ровно, тихо.

Феликс посмотрел на свои руки — чай в кружке дрожал, как пруд на ветру. Всё внутри сжалось, и воздух