плохо сваренный суп, в котором плавают клочья чужих голосов и обрывки диалогов:

— Двадцать копеек — да ты обнаглела!

— Да чтоб тебе всю зиму кашлять!

— Свежая, только сегодня с утреннего паровоза!

— Маша, неси весы, опять этот пришёл!

Каждое слово отскакивало от уха, не успев осесть. Всё кружилось, всё было громко, плотно, тяжело. Солнце не могло пробиться сквозь облака, только отражалось в лужах между рядами, и от этого вокруг было неуютно и тесно.

Борис время от времени оглядывался через плечо — одним взглядом проверял, не отстал ли его странный спутник. Феликс кивал, неуверенно улыбался, не веря, что всё это действительно происходит с ним.

— Ты башкой-то крути меньше, — бросил через плечо Борис. — Не на экскурсии.

Феликс кивнул. Хотя Борис даже не смотрел — просто шёл, пробираясь между прилавков. Казалось, он знал каждую кочку, каждого торговца, каждую тень.

— Ты это… запоминай, — продолжал Борис. — Вот тут баба Лёля торгует мылом, у неё сестра в милиции, так что рта лишний раз не разевай. А вон тот — с семечками — суёт уши куда не просят, потом идёт в «Дом пионеров» стучать. Дальше левее — торгуют без бумажек, но свои. Только не торгуйся громко — тут не базар восточный.

Феликс пробормотал:

— Я не умею... я вообще...

— Не умеешь — и молчи. Самый умный — тот, кто рот не раскрывает.

Они свернули в более людный проход между прилавками. Борис шагал, как волк в стаде — уверенно, но не вызывающе. Феликс старался повторять, но каждый взгляд, каждая спина казались ему угрозой.

И тут что-то дёрнуло за куртку.

Он обернулся — пацан. Худой, грязный, лет десяти. На голове — кепка с дырой, из которой торчит клочок волос. Глаза — чёрные, хитрые.

— Дядя, дай копейку, — сказал мальчишка, тянувшись рукой. — Или хлеба, я три дня не жрал.

Феликс замер.

— Я... у меня нет...

— Чё нет? — Мальчишка принюхался, глянул на куртку. — А шмотки-то какие... богач, что ли?

— Это не...

— Ага, ага... — Мальчик резко отступил, заорал. — Шпион! Гляньте, шпион ходит! Смотрите, у него ноги как у немца! Кроссовки, во!

Феликс внезапно сбился с шага, остановился посреди всей этой сутолоки. В груди стянуло, сердце подпрыгнуло к горлу. Он побледнел, словно вся кровь ушла в пятки, и на миг словно исчез из звука и движения — только стоял, вытянув шею, словно сбитая птица.

Люди, занятые своими делами, вдруг словно почувствовали перемену. Пару человек оглянулись через плечо — одна женщина с лукошком остановилась на полуслове, уставилась, прищурившись, сжав губы. Мужик в замызганном пальто перестал ворчать, задержал взгляд на его куртке, на слишком чистом лице. Два парнишки у корзины с квашеной капустой беззастенчиво ткнули в его сторону пальцами, переглянулись, прыснули смехом. За их спинами кто-то другой — повариха с раскрасневшимися щеками — склонилась, что-то зашептала соседке, и та тоже повернула голову, медленно, внимательно, словно выискивала в нём что-то знакомое.

Голоса вокруг начали стихать, сгущаться, будто на секунду рынок взял его в оборот, втянул в себя, как чужеродное зерно. Сквозь общий гул уже можно было разобрать отдельные слова:

— Глянь, чего вырядился…

— Эт кто?

— Не наш?

Несколько лиц — жёстких, усталых, недоверчивых — уставились прямо на него, кто-то показал пальцем, даже не скрываясь. Пальцы, взгляды, шёпот — всё скользило по нему липко и холодно, будто по обнажённой коже. Феликс ощутил, как дрожь поднимается от колен к груди, как всё вокруг будто становится теснее, плотнее, тяжелее.

Он стоял, вцепившись в край куртки, и не знал, что делать: бежать, закрыться, раствориться — или просто остаться тут, под этими чужими, холодными взглядами.

— Борис... — прошептал он. — Борис...

— Иди! — прошипел Борис, схватив его за локоть. — Быстро, сюда, за телегу!

Они свернули резко, между двумя лотками с капустой. Борис провёл его к кучу ящиков, заставленных мешками.

— Сиди тут. Не дыши. Я сам разберусь.

— Что он...

— Мелочь! Но с языком как у бабки на вокзале. Сейчас...

Борис вернулся через минуту. Мальчишка уже исчез. Шум на рынке затихал, перетекая в другое место.

— Всё, — он вернулся, снова схватил Феликса за руку. — Тут нельзя оставаться. Дебил малолетний. Если кто из органов услышал — искать начнут. Повезло, что вокруг торгаши свои. Пока.

— Я не хотел, — задыхался Феликс. — Он сам подошёл…

— Ты думал, он к тебе за советом по зубам пришёл? Тут все голодные. Все озлобленные. А ты выглядишь, как персонаж из книжки Жюля Верна. Идиот ты, понял?

— Да...

— Нет, ты не понял. Слушай сюда. Первое — молчать. Второе — не смотреть в глаза. Третье — всё, что ты знаешь, забудь. Нет больше твоего Питера. Нет больше «я доктор», «я в отпуске», «у меня диплом» — нет. Теперь ты — никто. Воздух. Всё.

Феликс кивал. Голова кружилась. В горле жгло от паники.

— И четвёртое, — добавил Борис, — без документов ты труп. Не завтра — так послезавтра. Кто-нибудь сдаст. Просто потому что ты им не нравишься.

— Я понимаю.

— Вряд ли. Но понял бы ты — не пошёл бы по рынку, как циркач.

— Я… я не знаю, как иначе.

— Ладно. — Борис выдохнул, почесал щёку. — Документы можно сделать. Есть один человек. Рисковый, но надёжный. Только не за спасибо.

— У меня нет… ничего.

— Ничего — тоже валюта. Руки есть? Голова?

Феликс кивнул.

— Значит, договоримся. Я не бабка из церковной лавки, я просто… не хочу, чтобы тебя вели мимо моего двора в автозаке. Не люблю, когда за мной тени тянутся.

— А если он… мальчишка… если он кого-то приведёт?

— Не приведёт. Он тут живёт. Ему выживать надо, а не доносить. Просто запомни: даже дети тут — как крысы. Могут укусить.

— Я понял.

— Не понял. Но поймёшь. Пошли. Сейчас свернём к складам. Там, может, устроим тебе встречу. Только веди себя как тень. Шаг в сторону — и всё.

Феликс посмотрел на толпу. Всё ещё шумело, торговалось, дышало. Но теперь он знал: здесь не было безопасных лиц.

Он шагнул за Борисом. Шагнул, как в воду.

Глава 6

Снег шёл всё гуще, хлопья падали