не спрашивал и не советовал. Он только догадывался, что лишь на текущий день Осокин является мужем Людмилы Александровны, что дети ее – тоже от разных мужей, однако положением своим она довольна и менять его не намерена. Не было дня, чтобы в квартире Мызниковых не было гостей или посторонних, чтобы так вот и остались в одной квартире Людмила Александровна с детьми, и рядом по коридору – мать, старая, молчаливая, замкнутая, не признающая образа жизни дочери. Муж ее, полковник, скончался лет десять тому. Единственная их дочь, считали они, была неплохо воспитана и образованна. Она получила высшее техническое образование, но и в гуманитарных познаниях преуспевала: на посредственно знала английский язык, могла бойко изложить свои мысли на бумаге, неплохо знала отечественную историю, играла на пианино, отец оставил ей неплохой инструмент, вывезенный из Германии; оставил отец и квартиру, и мебель – словом, и с размахом, и крепко. Под окнами теперь уже погибал плодоносящий сад, а в саду еще и домик с погребом и жилым отсеком. Хотелось ли все это бросать ради бетонного каземата!

Людмила Александровна была не просто компанейская бабочка. Здесь бывали писатели и художники, ученые, кандидаты и доктора, монахи и священники, люди различных профессий и студенты. «Да и кто из русских людей не бывал у Мызниковой!» – как-то воскликнул Евлогий, и в этом была доля достоверности.

Все в «общине» что-то делали, чем-то занимались – день в бегах, а к вечеру возвращались, чтобы наконец отдохнуть и запить что-нибудь винцом. Нес и Ростов в сумке кульки, банки и вино.

– Жива ли ты, моя душа… жива ли? – приборматывал Константинов, растягивая рот и пощипывая струны. Сейчас он настроит гитару и свой голос и запоет: «Тучки небесные, вечные странники…» И петь он будет, пока душа его не обмякнет в вине, и тогда он добродушно засмеется и отложит гитару.

Дети Мызниковой только что поели, получили от Константинов по «Белочке» и ушли – такие богемные и такие счастливые! – в свою комнату. Сама Людмила Александровна поручила жарить картошку Ростову, ушла к себе в спаленку дочитывать что-то самиздатовское. Ждали Осокина с каким-то гостем – звонили.

– Вася, а тебя что мозолит, все ведь путем – делаешь свое дело, крыша над головой и с голоду не доходишь? – почти сурово сказал Ростов.

Константинов ладонью приглушил гитару, поприжал малиновые:

– В том-то и дело, Андрюша, что и малюю и не дохожу… а радости нет. Уж лучше бы доходить. Нет. Возможность дана – плакат во имя коммунизма за день схалтурить, сотню получить! – Он закурил, затянулся, с усмешкой прикрыл глаза. – Понимаешь, я ищу, а оно – не находится. И за державу обидно. Все разрушено и опошлено, и никто не знает – с чего начинать. Гении знают, а гениев нет, перевели… Жива ли ты, моя душа, жива ли… Вы вот с Осокиным отчалили и за себя, и за меня, а мне легче бы самому за себя… Жива ли молодость моя, жива ли… Гения на заставишь натюрморт с селедкой делать, и квадрат Малевича не заставишь – гений выше, гений сам. А уж нам, грешным, и плакат мазануть – ничто, чтобы своими ножками дотопать. Так что тебе, Андрюша, легче, тебе хоть есть на что сослаться, причем на законных основаниях… Жива ли ты, любовь моя, жива ли…

Так и заскрипел бы зубами, да только не скрипят железные:

– Счастливы котята, которых слепыми топят…

– М-м-мы, – замычал Константинов, – прости, Андрюша, я понарошку Каин… Ты тут как-то спрашивал, почему у меня пейзаж скандинавский? Потому что вот здесь холодно, – он постучал пальцами по своей груди, – холодно и безразлично; мне, знаешь, как будто и жизнь пропить – в самый раз.

– Ну, этим меня не удивишь. – Ростов спохватился – картошку забыл мешать – метнулся на кухню. А вслед ему под звон струны:

– А тебя уже ничем не удивишь… Скажи мне, ради чего писать – и я напишу «Явление…». У художника ведь сучья судьба: не признали сразу – будешь в запасниках валяться, пока не сгниешь – и это в лучшем случае. А то и вовсе по ветру…

– Так ведь это судьба деятельности всего рода человеческого, – из кухни ответил Ростов. – Ни Ноев ковчег не сохранился, ни Моисеевы скрижали, ни храм Христа Спасителя…

– А вот Ветхий и Новый Завет сохранились, – по-кошачьи в улыбке изгибая губы, появившись, вставила хозяйка. – Потому что духовное – и вечно.

– Сказала она и обнесла всех недостойных достойным взглядом, – прокомментировал Константинов, на что Людмила Александровна объявила, что сейчас же и погибнет от голода.

Решили – пусть живет…

В тот вечер уже к одиннадцати Константинов так отяжелел, что тупо распрощался и, покачиваясь, отправился в домик, на свежий воздух – спать.

Остались угрюмые – Осокин и Ростов. Людмила Александровна напряженно, с одышкой, пела романсы Глинки под собственное музыкальное сопровождение. Не до уровня Москвы девятнадцатого века, но как же важно для души вот так за угрюмым столом послушать не пластинку, не магнитофон, а живой голос – только тогда и понимаешь, как же мы низко пали со всей этой орущей и бренчащей техникой. Боже мой, не разучиться бы и говорить – петь разучились.

– Оружие ищет рука… Где оно, наше оружие? А жить надо, делать что-то надо…

– А что? – упредил Осокин.

– Не знаю… Хотя бы разрушать, любыми средствами.

– Это проще всего – жить по принципу: чем хуже – тем лучше. Так о н и и раскачивали, так и теперь – в мутной водичке ловят.

Ростов поморщился, точно закапризничал. Хотелось задрать кухонный мирок.

– Да не проще, и разрушать надо умеючи. Проще – вот так: выпить и болтать до утра, самоутверждаться, как тут, в столице, говорят.

– Если только болтовня, то оно понятно – треп. Но ведь любой шаг обговорить, выносить надо, обдумать… Это когда за тебя думают, тогда уж сразу и в дело – как Лось. Отзвонил ходку – и рога вперед. Меклис с Легиным подскажут.

Вот тебе и самому под ребро – получи…

«Значит, те действуют, и Осокин об этом знает, – походя думал Ростов. – Только ведь я даже и не Лось, я – никто».

– Я вот уже сколько, как откинулся, а так и качусь по ветру – и зацепиться негде.

Это уже жалоба – заскулила жалость к себе: ведь даже места на земле нет, где укрыться бы от улицы… Внешне же Ростов не жалился – он злословил себе, смеялся над собой.

– Женись – вот и затормозишься. – Ростов медленно покачал