женщины, и даже нуда вериг была бессильна источить эту человеческую страсть. И он изнурял себя постом, уходил в ночные молитвенные бдения, не спал и молил болезни. И истекали страсти мирские, но взамен вязалось тщеславие. Он не раз уже слышал от прихожан: похож на Спасителя – и не возражал. И братия поговаривали о нем, как о будущем иерархе. И в это он верил – волновалась грудь, и только тогда как будто угасала заманка в мирскую жизнь. Последнее время и наместник благоволил ему, и все чаще Евлогий служил с наместником в литургии… Он любил Лавру, любил храмы, любил службу и даже чрезмерный аскетизм любил, в кельи у него вообще не бывало еды. И все-таки – и все-таки никак не мог он смириться с келейной замкнутостью, с затворничеством, не мог смириться с безымянностью, безвестностью – связь с миром не обрывалась, более того, он искал и приветствовал ее, эту связь.

До вечерней службы оставалось менее двух часов.

Давно уже определилось в организме отупение к пище, и все же Евлогий сдвинул на край стола принесенную еду и прикрыл ее листом бумаги от соблазна. Ничего не должно мешать молитвенному сосредоточению. Все видимое, все слышимое призвано способствовать лишь одному, чтобы сосредоточиться и углубиться. Проходит полчаса, час – и человек может ощутить прилив тихой энергии, точно вдруг и воссияет свет горний в бесконечном отдалении. Что это – мистика или зрение души? Бог весть.

Правая рука его напряглась и ослабла, в левой руке скользнули зрячие четки: Господи, благослови… Евлогий прикрыл глаза и, шевеля губами, беззвучно проговорил: «Боже милостив буди ми грешному». Вздохнул и, вопреки обыкновению, подумал: «А ведь он так долго уберегал меня от самоубийства. Вот так же мы были вдвоем… А он ни к чему и не приобщился. – И это подумалось как: а вот я – приобщился. Господи, помоги ему найти себя. – И опять же: а я – нашел себя. – Интересно, встречался он с Легиным?..» – Евлогий спохватился и перевел рассуждения на молитву, однако вскоре вновь понял, что молится-то он об одном, а думает – о другом. Это уже не молитва – суета..

Сделав шаг к столу, он открыл наугад Псалтырь и начал читать псалом. Он читал и читал эти дивно-чудные духовные песни, входя в их ритм, в их настроение, собирая в душу свое молитвенное общение с Богом. Наконец он почувствовал, как умиление тронуло его сердце, слезы скатились по щекам в бороду, и не заметил Евлогий, как естественно перешел на молитву.

* * *

Ростов проснулся резко, на удивление четко осознав, где он и почему лежит… Вот и отдохнул, и выправился, вот и здоров… И он легко поднялся. За окном предвечерняя голубизна, легкая дымчатость, безветренно и беззвучно за окном. В углу по-прежнему тлела лампадка. На столе записка: «Я на вечерней в храме. Поешь, завари чайку. Приходи. Евлогий». Здесь же стояла кружка с водой и кипятильником – это уже совсем хорошо, можно и заварить.

Представлялась возможность подумать о том, что вот и такая жизнь управна – не хлебом же единым… И это – добровольное заточение… Ростов все мог понять, кроме того, что здесь – корни, здесь живительная благодать, которая и питает ветви и листья древа, к коему по характеру, по природе своей принадлежали и они оба – Ростов и Евлогий. Но на тот день разница в их положении была огромна: один прикаялся, второй так и оставался неприкаянным.

А корни здесь.

Уже стемнело, когда Ростов через проходную вышел на общую территорию монастыря. Безлюдно и тихо. И поразила красота строений, обворожительная красота.

По аллее Ростов вышел на площадь к колокольне – и здесь особенно почувствовал, что это не просто колокольня, не просто монастырь, это и крепость, все здесь возведено на века – здесь духовная крепость.

Когда он вошел на паперть Троицкого собора, то лишь смутно догадывался, перед какой святыней он стоит, в какой храм впервые ему суждено войти.

Жиденько горели свечи высоким поклонным пламенем. Женщина в черном халате шваброй протирала пол. И он спросил:

– Можно ли пройти?

Она недоуменно глянула на него и как будто ворчливо ответила:

– Дак иди! – и всплеснула рукой вглубь храма.

В этот момент Ростов и оробел. Надо было одолеть робость – и он одолел. Ему представилось, что впереди храм пуст – он и был пуст. Однако в то же время донеслись голоса: непонятная скороговорка или бормотанье перемежались с тихим подвыванием… Ростов обогнул слева неохватную квадратную колонну – и только тогда догадался, где он находится… Да ведь это гробница Сергия Радонежского!.. Монах над гробом и читал скороговорно молитву. А из-за колонны доносились разрозненные голоса и звуки, причем кто-то охал и вскрикивал. С легким шуршанием и потрескиванием горели свечи. И рака с мощами Преподобного глыбисто поблескивала в освещении свечей… Это хорошо, что монах не смотрит, это хорошо, что никто не видит, как торчишь ты случайный и неприкаяннчый. Но почему кажется, что обнажающие взгляды со всех сторон, что стены глаз вперились в самое сердце. И голоса то просто галдящие, то наплывающий гул голосов… Ростов повернул голову влево, вправо – и сморщился. Грудь сдавило и тоска прихлынула к горлу – а монах все читал, а из-за колонны кто-то вздыхал, всхлипывал, вскрикивал. И в полумраке мощного, а потому, казалось, тесного храма вот это все и представилось вечностью – это и была вечность: моление, а рядом тоска перед тайной, перед неизвестностью, жалкие потуги заглянуть за край, через край – и это вечность, вечность рода человеческого и вселенной. «Преподобный Отче наш Сергие, моли Бога о нас…» От летучего воска запершило в горле. Ростов закашлялся, но и тогда на него никто не обратил внимания. Он стоял один перед этой самой вечностью, и надо было выбирать роль в земном карнавале – молить или подвывать, стучаться или слоняться в неведении… Впервые человек вошел в храм, под своды пятнадцатого века, сюда входили святые и герои, сюда входил сам народ – и надо было делать выбор… И вдруг он понял, что ведь все это ему уже снилось, пока он спал в келье. И предлагался выбор…

А в Успенском соборе продолжалась вечерняя служба. И иеродиакон Евлогий читал ектенью…

4

Перед началом последней лекции староста группы сказала: «Ростов, тебя проректор после лекций просит зайти».

Все ясненько…

И вот теперь Ростов ехал на ночлег с адресом и письмом от Евлогия. Другого выхода пока не было.