туда забраться… Мне надо взять себя в руки. Она, наверное, вылетела в коридор. Да, точно. Я включаю мигающую лампочку, не спеша иду по темной плитке, пристально оглядывая стены и потолок. Пусто. Дверь ванной открыта. Эта самая светлая комната во всем доме, и неудивительно: мне так и не удалось полностью загородить окно. Бабочка здесь, неподвижно сидит на зеркале. Я замираю, не смея дышать, сердце колотится. Я разглядываю ее крылья. Они красные, не коричневые. Темно-красные. На каждом по два желтых пятнышка, обведенных коричневым. Открыть окошко, вот что мне надо сделать. Я протягиваю руку — но слишком поздно, бабочка снова вылетает в коридор.

Я не сдаюсь, продолжаю ее преследовать. Размахиваю руками, надеясь ее испугать. Она безмятежно порхает, возвращается в большую комнату, садится на стол. И когда я уже нагоняю ее и готовлюсь взять за крыло, чтобы выпустить наружу, на свободу, она осторожно пристраивается на прилепленном скотчем к стене листке в клеточку, еще хранящем следы сгибов. Злополучное насекомое решило опуститься на последние слова, «и остальные», добавив подпись своего яркого тельца к этим нескольким строчкам от Мики. Я замираю посреди кухни, сдвинув брови. Солнце все равно уже вошло в мой дом. На коричневой с медным отливом плитке лежит золотистый прямоугольник. Я несколько секунд завороженно смотрю на пляшущие в луче пылинки. А когда снова перевожу взгляд на письмо Мики, вижу, что бабочка не пошевелилась. Я сдаюсь.

Я позволила бабочке войти в мой дом.

Окно остается приоткрытым. Не хочу, чтобы она почувствовала себя узницей. Я пытаюсь приготовить еду из купленных накануне свежих продуктов. Все мои вылазки в супермаркет ничем не отличаются от первой. Тщательно подготовленные, рассчитанные по минутам, чтобы как можно скорее с этим покончить. Вчера я поддалась соблазну последних летних овощей. Несколько стручков перца, большой кабачок, ветка томатов, сморщенный баклажан. Я хотела приготовить подобие рататуя, но, поскольку не могу отвести взгляд от бабочки, замершей на письме Мики, плохо слежу за тем, что делаю, и мои овощи превращаются в кашу. Я не рискую спугнуть бабочку, она не двигается с места. Я почти готова поверить, что она наблюдает за мной.

— Черт!

Я порезала большой палец. Так мне и надо. Смотрела бы лучше на доску, вместо того чтобы таращиться на проклятое письмо с насекомым. Я бросаю все: доску, овощи, нож. Не люблю вида крови. Всегда не любила, но стало еще хуже после того, как я увидела безжизненное тело Бенжамена.

Иду в ванную, вываливаю в раковину все, что есть в моей аптечке. Мне кажется, я привезла с собой несколько пластырей. И тюбик геля для дезинфекции. Но где они? Флакон с ополаскивателем для рта закатывается под раковину, ватные палочки падают и рассыпаются, пинцет ныряет прямиком в слив.

— Черт! — повторяю я.

Глубокий ли порез? Не хочу смотреть. Я могу упасть в обморок. Ага, вот он, тюбик. Открываю его зубами, выдавливаю желтоватый гель на весь палец. Другой рукой подхватываю ролик пластыря. Ножниц здесь нет, ну что делать, отрываю липкую ленту зубами. Кровь капает в раковину, растекаясь по белой эмали красными пятнами, смешанными с желтым гелем. Наконец ситуация под контролем, мой большой палец обмотан толстым слоем пластыря. Я возвращаю в аптечку тюбики и бутылочки и поливаю дно раковины водой. Кровь уходит, красные следы пропадают.

Я возвращаюсь в кухню, но сколько ни ищу — бабочки нет. Улетела.

Сегодня утром я послала Анне цветы. Заказала для нее красные амариллисы, как в день нашего знакомства. Не знаю, вспомнит ли она про них. Я попросила написать несколько слов на приложенной к букету белой карточке. Скоро осень. Аманда.

Словно обещание, что завтра станет лучше.

22 сентября. Ну вот. Официально — первый день осени. Я открыла все ставни. Уже несколько дней я позволяю солнцу входить в дом. Осеннее солнце прохладнее треклятого летнего светила. Оно бледнее, не такое яркое. Почти приятное.

Впустила я и воздух. И запахи. Сегодня днем я уселась на стул посреди большой комнаты, на самом сквозняке. Поеживаюсь, но не двигаюсь с места. Вдыхаю запахи хвои, смолы и земли. Улавливаю дым дальнего огня, рассеянный в воздухе. Одуванчики. Это и в самом деле пахнет одуванчиками? Травяные нотки с более сладким оттенком, почти медовый аромат. Да я хоть раз в жизни нюхала одуванчики? Нет. Тогда с чего это я только что заявила, что это их аромат? Не имею об этом ни малейшего представления, и все же чувствую, что это в самом деле они, одуванчики, сотни одуванчиков в траве вокруг моего дома. Словно интуитивно это знаю.

Закрываю глаза и позволяю запахам заполнить комнату и остаться на моей коже.

Позже, когда начинает темнеть, я, совсем озябшая, закрываю окна. Сегодня я впустила в свой дом запах одуванчиков.

— Как она?

— Неплохо. В субботу мы все втроем ее навестили.

— Янн, Кассандра и ты?

— Ну да. Она была довольна. Она немного поправилась, цвет лица стал лучше.

— Ей понравились мои цветы?

На том конце короткая пауза.

— Красные? — спрашивает Ришар. — Они были от тебя?

— Да.

— Они стояли в кувшине с водой у окна. Уже увядшие, но никто не решился предложить ей их выкинуть.

Как хорошо услышать эти слова Ришара, а еще лучше — его голос. Не знаю, может быть, меня уже начинает тяготить одиночество или мне попросту именно этот разговор и нужен был. Однако я еще не готова