сам в этом признается. А ты вроде весь такой «за своих», «против козлов из администрации» — а?

Никита пожимает плечами:

— Вот он козлов и кинул. К отрезкам прибился. Тут все ровно.

— Ровно, в натуре? — из меня самого лезет лезет блатной жаргон. — Тогда второй вопрос, следи за руками. Когда я с Карлосом и его активистами всерьез закусился — помнишь? — и они меня бить собирались, ночью в казарме — какого хрена я один там стоял? Почему ты меня не поддержал, Никитос, скажи? Ты же против актива, да? И на рывок мы с тобой вместе ходили. Что ж ты на койке отсиживался? Почему за меня в итоге встал не ты, а Гундрук?

— Потому что имела жаба гадюку, — сплевывает Бугров. — Ты Карлоса тогда вытащил — а я бы его в болоте оставил. Потому что кто активист — тот гондон. В итоге вы с Карлосом — два активиста, точняк? И Гундрук обоим кореш. Вот и весь расклад!

И он выбрасывает кулак мне в лицо.

Подаюсь в сторону. Бугров костяшками чиркает по скуле и по уху — вспышка боли! А я подшагиваю вперед, хватаю его за куртку.

Лбом по носу — н-на!

Негромкий хруст. Никитос дергается назад, руки взлетают к лицу. Между пальцев — красное. И…

П-падла! Мою правую руку пронзает разряд, заставляя неестественно изогнуться всем корпусом. У Никиты — то же самое. Мы, не сговариваясь, отшатываемся друг от друга, чтобы жжение прекратилось. Ф-фух…

Браслеты одновременно вспыхивают — у него ярко-алым, у меня… желтым. Пока что желтым. Скула ноет. Завтра будет синяк — как раз под цвет браслета.

А сейчас прибежит кто-то из воспитателей… надеюсь, не Немцов, хватит с меня на сегодня его постной рожи. Тогда сдержался — не врезал, а сейчас не знаю уже.

Стоя против Никиты, смотрю вглубь. У некоторых внутренний мир как дворец, у других — собор. У Никиты это землянка. Примитивная, надежная конструкция. Несущая балка — упертость.

Пацан абсолютно искренен — в натуре не понимает, где он неправ. «Отличники» — просто козлы, отрезки — за правду и честь страдают. В глазах Никиты его баранье упорство — доблесть. Как истинный самурай, Бугров выбирает саморазрушение, не допуская мыслей об «исправлении», о своей вине, о неслучайности своего пребывания здесь.

Да он же, блин, просто тупой! — накатывает на меня.

Что тут объяснишь? Переделаешь? Мальчик вырос и все для себя решил! «Тут уже ничего не исправить, Господь, жги!» — как на заборе было написано.

Из-за угла вылетает Таня-Ваня — это хорошо. Эта поорет и отпустит. Меня — отпустит, а Бургова — в медблок, к немцовской пассии… Я ему нос сломал.

Вслед за разгневанной воспитательницей шакалом семенит Мося — разведать, что происходит.

Пока Таня-Ваня нас распекает, подмигиваю ему.

— Готов к процедуре?

— Готов, — мелко кивает снага.

— Тогда вечером.

Если уже нельзя вылечить, надо резать.

Глава 16

Никакого непотизма

Вектра смотрит прямо на меня, и ее глаза смеются. В изящно изогнутых ушках блестят медные колечки, тень ресниц падает на губы, выбившаяся из небрежной прически прядь спускается на ключицы. Я осторожно обнимаю ее, чувствуя пальцами прохладную гладкую кожу, притягиваю к себе, вдыхаю запах.

— Мне приснилось, что ты уехала, что тебя больше нет со мной…

— Все будет хорошо, Егор, — шепчет в ответ Вектра. — Вот же я, с тобой, я никуда не уеду, ни за что тебя не оставлю. Это был просто плохой сон. Тебе надо проснуться. Просыпайся, Егор!

Но я знаю, что потеряю ее, когда проснусь, поэтому цепляюсь за дремоту. Вектра не успокаивается:

— Ну хорош уже дрыхнуть, Егор! Все царство проспишь! День на дворе, а ты храповицого давишь!

Голос женский… не Вектры. Она уже растаяла под моими руками. С ненавистью открываю глаза.

Передо мной девушка, причем не в форме — в элегантном дорожном костюме. Лицо энергичное… и знакомое. Это подруга моей тетки Ульяны. Как ее звать? Ирина? Нет, Арина.

Откуда она здесь взялась, что забыла у нас в колонии?

— Эй, Улька, тут твой племянничек, в классной комнате! — орет Арина в открытую дверь. — Дрыхнет за партой средь бела дня! Что читал такое увлекательное? А, «Биомагические процессы и энтропийное регулирование». Помню-помню, тоже всегда засыпала над этим талмудом.

Пытаюсь поддержать светскую беседу:

— Полезный мануал, но написан сложно. А ты тут… какими судьбами?

Поднимаюсь с места, а то неловко сидеть, когда барышня на ногах. Незаметно разминаю руки, шею и корпус — затекли, пока дремал за партой.

Влетает Ульяна, запыхавшаяся и слегка растрепанная:

— Егорушка, вот ты где! Мы тебя обыскались. С наступающим днем рождения, милый! Чтоб все плохое осталось позади!

День рожденья? Но я же ноябрьский! Коротко мотаю головой, стряхивая остатки дремы. Действительно, местному Егору на днях стукнет девятнадцать. Год назад он встретил совершеннолетие в следственной тюрьме.

В этом году дела обстоят повеселее, но все равно гостей я не ждал.

— Спасибо, Уля, я очень тронут, что ты приехала. Несколько неожиданно, но я рад. И тебе, Арина, тоже, разумеется.

Повисает неловкая пауза. Как-то у нас не очень тут все приспособлено для приема благородных девиц. Но спросить прямо «нафига вы приперлись» вежливость не позволяет.

— Егор, а тебе Николай ничего не сказал? — удивляется Ульяна.

— Нет, а о чем он должен был сказать?

Мы с соколиком Николенькой не так чтобы состоим в фан-клубах друг друга и не беседуем без производственной необходимости.

— Ну как же! — Ульяна всплескивает руками. — Он обещал отпустить тебя отпраздновать день рождения дома!

Неожиданно. Я, конечно, золотой и привилегированный по самое не балуйся мальчик, но это как будто уже перебор.

— Гнедич обещал посмотреть, что можно сделать, — уточняет Арина и для ясности чертит кружок большим пальцем по указательному.

Вот, теперь все привычно и правильно! Ну конечно, все имеет свою цену. И… стоит ли ее платить за внеплановые каникулы?

Быстро прикидываю, что к чему. Пожрать домашний харч и подрыхнуть в собственной уютной постельке — это, конечно, дивно и прелестно, но совершенно не необходимо. Есть штука поважнее — черный камень на столе в кабинете Парфена. В прошлый раз я не стал его забирать — в колонии трудно что-то спрятать, а артефакты воспитанникам категорически запрещены, так что Гнедичи могли бы его изъять на совершенно