этот вопрос, поскольку, в смутном, хаотическом смысле, бог коснулся его самого?

Аделис продолжил:

– Судя по всему, они пережили удивительную череду везения и невезения, удач и неудач. Из которых самым удивительным было то, что ты свалился на них сверху. Работа белой руки твоего бога?

– Хотел бы я знать, – вздохнул Пен. – Ничто из случившегося не требует сверхъестественного объяснения. Все просто, э-э, накопилось. – Он сжал губы. – Надеюсь, у меня будет возможность разгадать их тайну.

– В таком случае, прошу, поделись со мной. – Аделис оттолкнулся от поручня, услышав призыв офицера, который нуждался в своем командующем. – Если сможешь.

– Хорошо, – ответил Пенрик.

Эпилог

Как бы Пену ни нравился его кабинет наверху, выходивший в общий двор с колодцем, он вынужден был признать, что жарким летним вилнокским утром там было душновато. И потому он перенес языковые уроки с девочками в заднюю беседку, дощатый стол и скамьи которой затеняли виноградные листья, а стоявшие вокруг горшки с кухонными травами создавали приятную сельскую обстановку. Сосредоточенное выписывание седонийских букв мелом на грифельной доске в ленивом теплом воздухе сменилось пением детских храмовых гимнов. Пен считал, что рифма, ритм и припевки быстрее закрепляли слова в юном мозгу, чем скучное чтение или заучивание текстов, хотя последним они тоже занимались.

И ему удалось, без скучного труда, вплести необходимые повторения в поиск гармонии, когда его легкий баритон сливался (красиво, как он надеялся) с девичьими сопрано. Как ни странно, Сьюка лучше попадала в ноты, чем Ленчия; Пен подозревал, что энергичный ум Ленчии слишком напрягался. Слишком сильно пытался заменить их осиротевшей семье отца и мать, когда, по мнению Пена, роль старшей сестры уже была достаточно трудной.

Их попытки хорового пения прервала Никис, которая постучала по столбу беседки. Она улыбалась, так что причина, по-видимому, была не в шуме.

– Пенрик, у нас гость.

Подняв глаза, он посмотрел за ее плечо. Там переминался с ноги на ногу мужчина средних лет и среднего роста, скорее крепкий, чем полный. Его одежда была простой, пусть и хорошо сшитой: туника с поясом и брюки. На ногах – разумные в такую погоду сандалии. В темных волосах и бороде виднелась седина, кожа была не кирпичной, как у седонийцев, а более светлого теплого оттенка, какой можно встретить на любом из материковых побережий к востоку. Пен решил, что он из Ибры, по знакомому письму, которое мужчина сжимал в руке. И по реакции девочек.

– Папа! – крикнула Ленчия.

После заминки – прошло больше года с их последней встречи с отцом – Сьюка помчалась вслед за сестрой.

Мужчина упал на колени, раскинул руки и крепко обнял обеих.

– Ах! – Его мокрые глаза закрылись, лицо исказили радость и боль. – Ах, значит, это правда…

– Мастер Уби Гетаф, как я понимаю, – сказал Пен, поднимаясь, чтобы поприветствовать нежданного гостя. Письмо, которое тот комкал в большом кулаке, Пен отправил Просвещенной Изерне в Лоди три недели назад, когда они только добрались до Вилнока. В письме он кратко изложил свои последние приключения и попросил помощи в поиске странствующего торговца. Судя по всему, Изерна отлично справилась.

– Просвещенный Пенрик? – не столь уверенно спросил Гетаф.

Он поднялся на ноги и, удерживаемый вцепившимися в обе его руки дочерями, кивнул Пенрику. Потом, запинаясь, продолжил на седонийском:

– Как я понимаю, я должен благодарить вас за спасение моих детей.

Пен ответил на беглом ибранском:

– Так бы поступил любой приличный взрослый человек, с учетом обстоятельств.

Возможно, не совсем так, насмешливо прошептала Дез. Пен решил, что подождет, прежде чем ее представить.

Гетаф вскинул голову, пытаясь распознать ибранский выговор Пена.

– Вы… из Браджара?

– Нет, но тот, кто научил меня языку, жил там, давным-давно.

И я благодарен вам за это, Просвещенная Аулия, послал он мысль тому слою Дез, которым являлась браджарская служительница храма, когда-то получившая Дез от умирающей Умелан, словно палочку в смертельной эстафете.

Гетаф кивнул, слишком растерянный чтобы проявить любопытство. Девочки потащили его к скамье, пытаясь хором рассказать свою историю на рокнарийском, который их отец, судя по всему, хорошо знал, с небольшой примесью ибранского. Мужчина тяжело сел, его голова крутилась туда-сюда, словно он пытался уследить за быстрой игрой в мяч или был медведем, которому досаждали пчелы.

Скрестив руки на груди, Никис прислонилась к столбу беседки, недоуменно вслушиваясь, что было понятно, поскольку она немного владела рокнарийским, но не ибранским. Однако Пен решил, что она отлично считывала эмоции – и одобряла их. Отодвинув свою скамью, он поманил жену к себе, и они сели рядом, ее мягкое бедро под льняной тканью уютно прижалось к его жилистому бедру. Только попробуй еще раз так исчезнуть, получил он послание на языке более глубинном, чем те слова, что могли слетать с его языка. Он взял ее пухлую ручку и так же безмолвно ответил: Повинуюсь, Мадам Сова.

– Гетаф кажется тебе правильным человеком? – шепотом спросил Пен.

Не менее поглощенная воссоединением, что разыгрывалось у них на глазах, Никис шепнула в ответ:

– Взгляни на девочек. Думаю, такая безоглядная радость выходит за рамки простого облегчения при виде знакомого лица.

Благодаря по большей части заботам Никис девочки были чистыми, блестящие волосы аккуратно заплетены в косы и перевязаны цветными лентами. Они отъелись и если не стали упитанными, то хотя бы больше не выглядели истощенными от страданий. Одеты они были в приличные, пусть и поношенные платья, которые Никис выпросила при дворе герцогини. Пенрику было приятно, что они могли представить сестер отцу в столь приличном виде, как будто он вновь стал студентом, демонстрирующим особенно удачную работу одному из преподавателей семинарии. Он надеялся на хорошую оценку.

Лицо Гетафа стало серьезным, когда девочки добрались до рассказа о смерти матери, подробностей которой он не знал, поскольку в письме Пен, излагая причину всех бед, ограничился словами «умерла от болезни в Распэе».

– Мне так жаль, – сказал Гетаф дочерям. – Я ничего об этом не знал. Когда из-за приграничной стычки князя Джоконы с Иброй его побережья закрылись для торговли с Загозуром, я решил переждать и пока отправиться на запад. Загозурский агент должен был переслать ваше письмо мне, а не возвращать назад. И, конечно же, Таспейг следовало проводить вас до Лоди, а не бросать в Агенно, хотя… хотя, возможно, это бы не помогло.

– К тому моменту она очень устала и сердилась, – сказала в оправдание служанки Ленчия. – Как и все мы. И, думаю, у нее почти кончились деньги.

– И все же. Все же.

Сьюка подняла голову.

– Теперь ты заберешь нас домой,