что они навсегда сохраняют его неповторимость, и столь масштабные, что остаются открытыми для него до самой смерти. Если он на протяжении всей жизни поддерживал живую связь с миром, то и в старости не прекратит улавливать его зов. Вольтер, Гюго — из числа этих счастливцев. Другие же продолжают заливать кипятком прежнюю заварку или просто-напросто умолкают.

* * *

Музыканты редко откровенничают о том, как они работают. Зато мы можем наблюдать, что их творчество, как правило, развивается с годами. Некоторые раскрываются очень рано — как Моцарт или Перголези: если б они прожили дольше, стали бы они расти дальше или начали бы повторяться? Достоверно известно одно: произведения стареющего Баха — одни из самых прекрасных в его наследии, а Бетховен в своих последних квартетах превзошел самого себя. Иногда композитор создает свои главные шедевры уже в очень преклонном возрасте: Монтеверди написал «Коронацию Поппеи» в 75 лет; Верди — «Отелло» в 72 года, а «Фальстафа», самую дерзкую свою оперу, — в 76. Стравинский, не теряя себя, сумел в старости принять новые музыкальные формы: его поздние сочинения более оригинальны по сравнению с произведениями зрелого периода и не уступают им по значимости. Все эти восхождения я объясняю строгостью ограничений, которым подчинен музыкант; ему требуется долгая учеба, чтобы достичь той технической свободы, которая позволит выразить собственную индивидуальность; тем труднее эта задача оттого, что музыка — область, где постороннее влияние особенно сильно: композитор справедливо остерегается случайных реминисценций. Если задача писателя — наделить личный опыт универсальным смыслом, то у музыканта индивидуальность поначалу задавлена универсальностью самой техники и звукового материала, из которого он творит. Сначала он звучит робко. Ему нужно обрести уверенность в себе — то есть иметь за плечами определенный пройденный путь, — дабы не только решиться на новаторство в рамках заданных правил, но и в какой-то мере выйти за их пределы. Так, Монтеверди позволял себе аккорды, которые в его время считались «дьявольскими», а Бетховен не боялся «диссонансов», шокировавших обычного слушателя. Для музыканта старение — это путь к свободе, которую писатель получает раньше — в молодости или, по крайней мере, в зрелости, поскольку система ограничений, налагаемая на него, не столь удушающа.

Живописцы не скованы такими строгими правилами, как музыканты, но и им требуется время, чтобы овладеть ремеслом, — и нередко как раз в старости они создают свои лучшие произведения. Так, Джованни Беллини нашел собственный стиль лишь в поздний период — после того как Антонелло да Мессина, побывав в Венеции, открыл перед итальянской живописью новые горизонты. С 75 до 86 лет Беллини написал свои величайшие полотна, среди них — «Святой Захария» и знаменитый «Портрет дожа Лоредано». Когда Дюрер встретил его в Венеции, Беллини было около 80 и он считался самым прославленным художником города. Тициан на склоне лет создал целый ряд великолепных картин. Последние полотна Рембрандта, признанные вершиной его творчества, были написаны, когда ему было немногим за 60; а Франс Халс достиг пика своего мастерства лишь в 85 лет, написав «Регентш». Гварди в 76 лет создал «Серую лагуну» и «Пожар в квартале Сан-Маркуола» — свои самые вдохновенные и удивительные произведения, в которых виднеется предчувствие импрессионизма. Коро было около 80, когда он написал свои самые зрелые картины, в частности «Интерьер собора в Сансе». Энгр создал «Источник» в 76 лет. Моне, Ренуар, Сезанн, Боннар — все они в последние годы своей жизни достигли невиданных для себя прежде высот.

Живописцев в меньшей степени, чем ученых, тяготит груз прошлого и пугает краткость будущего; их творчество складывается из множества отдельных картин; из раза в раз перед ними оказывается новый чистый холст; их труд — это череда новых начинаний, наследующих прошлым. Кроме того, написание картины требует меньше времени, чем разработка научной теории; начав работу, художники почти всегда уверены, что доведут ее до конца. По сравнению с писателями у них есть еще одно преимущество: они не черпают вдохновение из собственной истории. Они живут настоящим, а не продолжают путь, проложенный в прошлом. Мир бесконечно одаривает их красками, светом, бликами, формами. Конечно, их работа также складывается в одну и ту же — в их собственную, — но она остается открытой вне условий. В старости, как правило, творец меньше робеет перед общественным мнением, становится увереннее в себе. Сознание того, что им будут восхищаться при любом раскладе, может привести к легкомысленности и ослаблению самокритики; но если требовательность к себе сохраняется, это становится большим преимуществом: тогда художник может следовать только своим внутренним меркам, не заботясь ни о признании, ни о неодобрении. Писатель же редко может воспользоваться этой свободой: нередко ему уже нечего сказать. А вот у живописца всегда найдется что написать. Он может в полной мере наслаждаться той творческой независимостью, без которой не рождается подлинное вдохновение. Подобно музыканту, начинающий художник находится под сильным влиянием своей эпохи: он смотрит на мир глазами предшествующего поколения. Нужно долго учиться, чтобы обрести собственное видение. Так, Боннар поначалу подражал Гогену и придавал большое значение сюжетам. Но начиная с «Кафе дю Пти Пусе», полотна, написанного им в 61 год, сюжет уходит на второй план, уступая место цвету. В 66 лет он записывает: «Думаю, когда ты молод, тебя захватывает внешний мир, предметы: ты увлечен. Позже это становится внутренним: потребность выразить собственное волнение подсказывает тебе, с чего начать и какую форму выбрать». Его работы становятся всё более смелыми, он отказывается от традиционной перспективы, решительно уходит от условного взгляда на вещи: он стремится передать их живое, теплое присутствие. Отсюда — удивительная юность его последних картин.

Старость Гойи стала не только восхождением ко всё большей художественной зрелости, но и непрерывным обновлением. Ему было 66 лет, когда в 1810 году, потрясенный французской оккупацией и ее кровавыми последствиями, он начал создавать серию офортов «Бедствия войны», включающую 85 листов. Он был свидетелем восстания 1808 года и с энтузиазмом жертвовал средства на снаряжение партизан. Однако он не отказался от написания портретов высокопоставленных французских чиновников; он участвовал вместе с двумя другими художниками в отборе лучших испанских картин для отправки в Париж; получил от французов «красный галстук ордена Испании», который прозвали «баклажаном». После освобождения в 1814 году он с трудом избежал санкций комиссии по очистке. И всё же он написал для Фердинанда VII большой официальный портрет. В этом же году — Гойе тогда исполнилось 70 — он создал свои трагические и великолепные полотна «Восстание 2 мая 1808 года в Мадриде» и «3 мая 1808 года в Мадриде». Тогда же были написаны «Колосс» и изумительный автопортрет, на котором он изобразил себя человеком 50 лет. В 1815 году он завершил серию офортов «Тавромахия». По заказу он продолжал писать