одним из столиков, то испытал почти физическое облегчение.

По утрам ему всегда требовалось время, чтобы прийти в себя, и в эти минуты больше всего хотелось тишины. Мысль о том, что уже за первой чашкой кофе придётся терпеть мрачное настроение Хармсена, совсем не радовала.

Минут через пятнадцать Хармсен всё же появился. Он уже был в куртке и, судя по всему, не собирался садиться к Йохену.

— Вы закончили?

— И вам доброе утро.

— Да-да. Нам нужно к пристани. Коллеги вот-вот прибудут. Зеебальд тоже будет там. Он организовал небольшой автобус.

Йохен допил кофе и отодвинул пустую чашку.

— А Зеебальд, по-моему, хороший человек. Вы так не считаете?

— Потому что организовал автобус?

— Нет. Потому что умеет думать наперёд и решает вопросы раньше, чем мы сами успеваем понять, что их вообще нужно решать.

— Думаю, ваша слабость к коллегам из провинции несколько искажает взгляд. Зеебальд просто делает свою работу. Ни больше ни меньше.

Да уж. День начинается многообещающе.

— А вы не завтракаете?

— Я позавтракал час назад. Идёмте.

Им выделили трёх женщин и девятерых мужчин — состав оперативной группы «Наводнение». Руководство взял на себя Хармсен, а Йохена, к его немалому удивлению, назначил своим заместителем.

Это выглядело странно: всё-таки в группе он был новичком.

Возможное объяснение вскоре нашлось. Его дал Петер Арвайлер, коллега постарше. Когда Хармсен ввёл всех в курс дела и они вышли из выделенной группе комнаты для совещаний, Арвайлер, широко ухмыляясь, заметил:

— Похоже, ты единственный во всей команде, кого Хармсен вообще мог назначить себе в заместители.

— Это ещё почему?

— Да потому, что любой другой почти наверняка отказался бы работать с ним бок о бок.

Йохен подумал, что в этом нет ничего удивительного.

Хармсен уже распределил задания. Для себя и Йохена он первым делом наметил визит к некоему Удо Фельдману. Его дом стоял рядом с домом семьи Вагенер, где жил и Михаэль Альтмайер.

Прошло некоторое время, прежде чем хозяин открыл на звонок. Но едва дверь распахнулась, его несимметричное лицо растянулось в такой странной улыбке, что Йохен затруднился бы её описать: это была скорее карикатура на улыбку, чем улыбка.

— А, господа из уголовной полиции. У вас, надо полагать, есть ко мне несколько вопросов. Прошу, входите.

Хармсен быстро переглянулся с Йохеном, и они вошли следом за хозяином.

Обстановка в доме была такой же старомодной, как платье жены Фельдмана. В гостиной, натопленной до одури, им предложили сесть на коричневый диван с вельветовой обивкой, заваленный плюшевыми подушками.

Они сняли куртки и положили рядом. Когда оба вежливо отказались от предложенного кофе, жена Фельдмана безмолвно вышла из комнаты.

Сам Фельдман тем временем нервно мерил гостиную шагами, пока Хармсен не пресёк это в своей обычной манере.

— Присядьте, наконец, господин Фельдман. Вы и сами верно заметили: мы здесь затем, чтобы задать вам несколько вопросов.

Йохен редко видел, чтобы выражение лица менялось так стремительно, как у Фельдмана в этот миг.

— Необязательно сразу говорить со мной в таком тоне. Ладно, спрашивайте. Посмотрим, смогу ли я ответить хотя бы на один ваш вопрос. Хотя, боюсь, пользы от меня вам будет немного.

Фельдман закинул ногу на ногу и демонстративно скрестил руки на груди.

Эффект Хармсена.

Фельдман, конечно, не производил впечатления человека, с которым хотелось бы сближаться, но Хармсен и здесь ухитрился захлопнуть дверь прежде, чем стало ясно, не скрывается ли за ней что-нибудь полезное. Это раздражало Йохена так сильно, что сохранять спокойствие становилось всё труднее.

— В ночь убийства вы были дома?

— Да.

— Ваша жена это подтвердит?

— Разумеется.

— Вы видели той ночью что-нибудь, что показалось вам странным?

— Нет.

— И у соседей тоже ничего не заметили?

Фельдман помедлил, прежде чем покачать головой.

— Нет.

— Уверены?

Снова пауза.

— Да.

Хармсен кивнул.

— Вы были правы. Пользы от вас и впрямь немного.

— Я ведь сразу это сказал, — отозвался Фельдман с обидой в голосе, почти по-детски.

— Может быть, вам всё же приходит в голову что-то ещё, что могло бы нам помочь?

— Нет.

— Я слышал, вы были учителем и вышли на пенсию досрочно. По какой причине?

— Это имеет какое-то отношение к вашему расследованию?

— А если вы просто ответите на мой вопрос?

Фельдман перевёл взгляд на Йохена.

— Я обязан отвечать?

— Нет. Но это многое упростило бы.

— Это касается моей частной жизни. Отвечать на этот вопрос я не намерен.

Хармсен с хлопком опустил ладони на бёдра.

— Что ж, тогда мы, пожалуй, пойдём и потратим время на людей, которые, возможно, действительно способны нам помочь. Или хотя бы желают этого.

По лицу Фельдмана можно было почти буквально прочесть внутреннюю борьбу. Наконец он сдался и кивнул.

— Хорошо. Вы спрашивали, видел ли я что-нибудь ночью. Я выходил из дома. Сплю я плохо. И мне кажется, заметил кого-то у соседнего дома.

Хармсен приподнял бровь.

— Кажется?

— Да. Было совсем темно. Я уловил какое-то движение и почти уверен, что там действительно кто-то был.

— Когда именно?

Фельдман поднял глаза к потолку, словно пытаясь восстановить в памяти подробности.

— Должно быть, около двух.

— И вы смогли разглядеть, кто это был?

— Нет. Я же сказал: было совсем темно. Я заметил движение, а потом что-то вроде силуэта, который обходил дом.

— Высокий? Низкий? Полный? Худой? Хоть что-нибудь должно было броситься вам в глаза.

— Нет. Ничего такого. Я видел слишком мало. Это с тем же успехом мог быть и медведь — если бы здесь водились медведи.

Хармсен поднялся.

— Ладно. Всё же вы заметили нечто, что, возможно, поможет нам сдвинуться с места.

— Спасибо вам за помощь, — добавил Йохен.

Попрощавшись с Фельдманом у двери, Хармсен сразу направился к соседнему дому.

— Что ж, теперь послушаем, кто из этих господ разгуливал ночью снаружи.

— С чего вы взяли, что это был кто-то из них? Если там вообще кто-то был.

— Чую.

Услышать такое от Хармсена было странно. Почти нелепо.

Чтобы попасть ко входу, им пришлось сделать небольшой крюк. Когда они подошли к двери, Хармсен толкнул Йохена локтем и указал на свободное пространство между домом и маленьким сараем.

Там, на натянутой между постройками верёвке, висела тёмная куртка и покачивалась на ветру. Большой капюшон сразу бросался в глаза.

—