Ху Фэйцинь вошёл, и всё внимание обратилось уже на него. Демоны сейчас же сложили кулаки, приветствуя его, даже те демоны и духи мира смертных, что никогда прежде его не видели; про небожителей и говорить не стоит, а вот люди начали переглядываться и перешёптываться. На самом ли деле этот мальчишка Небесный император? Он выглядит как обычный человек, пусть и необыкновенно красивый. Уж не разыгрывают ли их? Быть может, так царство Вэнь решило упрочить своё положение среди Десяти Царств? Как-то не верится, что это Небесный император: слишком молод. И всё в том же духе.

Ли Цзэ, сдерживая гнев, сказал:

– Небесный император скрывает свою ауру, чтобы не ослепить простых смертных божественным величием. Как вы посмели усомниться!

Но людей это не убедило: сказать-то всё можно.

– Не так уж хорошо он её и скрывает, – обронил как бы между прочим Ху Вэй, но так тихо, что расслышал его только сам Ху Фэйцинь и стоявший подле них Ли Цзэ. – В саду настоящий кавардак.

– Вот именно! – сказал Ли Цзэ. – Вы все уже видели сопутствующие сошествию Небесного императора чудеса: деревья в садах расцвели не по сезону.

– Хе, – пренебрежительно сказал кто-то, – природа вздурилась, только и всего. Бывает, что и летом снег идёт. Видели, знаем.

– А чтобы локвы персиковыми цветами расцветали, тоже видели? – ехидно спросил Ху Вэй, выискав взглядом говорящего. Тому отчего-то сразу расхотелось возражать дальше.

Но людей и это не убедило: а где уверенность, что это чудо именно Небесного императора? Может, кто-то из волшебников расстарался, а то и вовсе какой-нибудь демон.

– Фэйцинь, – велел Ху Вэй, – давай, подпусти им… божественного сияния.

Ху Фэйцинь метнул на него гневный взгляд. Слишком уж многозначительной была пауза. Ху Вэй хохотнул.

– Но простые смертные могут ослепнуть, если я не рассчитаю силы, – заметил Ху Фэйцинь.

– Сами виноваты, нечего было сомневаться в божественной сущности божественной сущности, – съязвил Ху Вэй. Ху Фэйциню очень хотелось его «отрезвить», прямо-таки руки зачесались, но он сдержался: неподобающее поведение для Небесного императора, тогда уж точно не поверят.

– Узрите величие Небесного императора, – с воодушевлением сказал Ли Цзэ и склонил голову в поклоне.

Те, кто сообразил, что происходит, поспешили сделать так же: наклонишь голову – и не ослепит божественным сиянием, можно ещё и глаза закрыть, чтобы уж наверняка…

Ху Фэйцинь вздохнул и подпустил. Божественного сияния.

Секундной вспышки хватило, чтобы обратить в веру даже закоренелых скептиков.

– А представьте, что было бы, если бы Небесный император явился к смертным в своём истинном обличье? – с назиданием сказал Ли Цзэ, когда смолкли испуганные: «Как ярко! Я ослеп!»

– В истинном обличье бесштанной лисы, – тихо сказал Ху Вэй, прямо-таки напрашиваясь на «отрезвление».

– Ху Вэй, я тебя стукну, если и дальше продолжишь испытывать моё терпение, – едва слышно сказал Ху Фэйцинь, сохраняя на лице отголоски «величия Небесного императора».

– А я что? – с притворным возмущением воскликнул Ху Вэй. – Заговорили о твоём истинном облике, а твой истинный облик не зад светляка, а бесштанный…

Хрясь! ладонь Ху Фэйциня молниеносно опустилась на голову Ху Вэя.

Простые смертные ничего не заметили: движение было слишком быстрым, чтобы его мог уловить человеческий глаз, – и даже не всем демонам и небожителям это удалось, настолько мастерски была исполнена секретная техника отрезвления ополоумевших лисьих демонов. Ху Сюань одобрительно кивнула: лучше и не исполнить!

– Эй, – возмутился уже по-настоящему Ху Вэй, – нельзя прилюдно лупить Владыку демонов!

– Я божественная сущность, мне можно, – съязвил Ху Фэйцинь.

– У кого-то ещё остались сомнения в божественной сущности Небесного императора? – с каменным лицом спросил Ли Цзэ. – Или уже можно приступить к тому, ради чего мы все собрались?

Ху Фэйцинь слегка смутился. Что-то подсказывало ему, что последний вопрос адресовался вовсе не гостям.

[895] Сияющие письмена извечности

Три мира существовали с незапамятных времён – Небеса, мир демонов и мир смертных, – но добрососедством похвастаться не могли. Небеса и мир демонов враждовали, мир людей был отрешён от двух других и полагал их вымыслом. Лишь немногие знали о том, как устроен мир на самом деле, но того, что они знали, хватало, чтобы стоять в стороне и не вмешиваться. Небожители за время правления бывшего императора нанесли немыслимый вред демонической расе: охота тысячи молний забрала бессчётное количество жизней. О добровольном примирении и речи быть не могло. Оставалось полагаться на магический артефакт, способный упорядочить рассыпавшиеся стекляшками калейдоскопа связи между мирами и существами, их населяющими. Поэтому и решено было использовать кисть Нерушимой Клятвы. Считалось, что написанное ею останется неизменным во веки веков.

Ху Фэйцинь уже успел убедиться, что кисть рабочая и что писать нужно с осторожностью, тщательно подбирая слова и выверяя каждую лигатуру. Ошибки дорогого стоят, одним взмахом кисти можно уничтожить все три мира. Устрашающий артефакт!

В Небесном дворце ему приносили на подпись уже готовые эдикты. Их составляли специально обученные писцы, проверяли дворцовые советники и только потом уже отдавали Небесному императору. Ху Фэйцинь привык писать скорописью. Выходило хоть и красиво, но неразборчиво: понять, что написано, мог только сам написавший. И то не всегда. Использовать куанцао для составления такого важного соглашения, разумеется, было нельзя, пришлось вспоминать давно забытые уроки каллиграфии.

Соглашение, как ему представлялось, должно быть максимально кратким и простым, выбранные фразы – однозначными и не допускать двусмысленных трактовок. Оно должно читаться и пониматься так, как написано: «Небеса, мир демонов и мир людей заключают вечный мир, и да будет он нерушим». Дабы избежать ошибок, писать лучше всего медленно, старательно выводя каждую лигатуру, и чтобы никто – тут Ху Фэйцинь покосился на Ху Вэя – не подталкивал под руку и не отвлекал.

– Да будет заключён вечный мир, – провозгласил Ху Фэйцинь и вынул кисть Нерушимой Клятвы.

Выглядела кисть так живописно, что все, кто её видел, сошлись во мнении, что место ей не в руках бога, а на помойке. Неужели Небесный император настолько скуп, что использует кисти для письма, пока они у него в руках не развалятся? Эта выглядит так, словно её вол изжевал и выплюнул. Разве такой кистью должно подписывать столь важный договор? Ли Цзэ откашлялся, чтобы привлечь всеобщее внимание, и сказал, что это не обычная старая кисть, а древнейший артефакт, создающий письмена извечности, и что важные соглашения подписывают именно такими. Должного уважения артефакту это прибавило, но породило другие сомнения: артефакт артефактом, но разве можно писать такой растрёпанной кистью? Да и в руках Небесного императора только сама кисть, чем он будет писать? Как можно было позабыть о туши?