— Ты боишься?

— Я — профессионал. Профессионалы не боятся, они диагностируют.

— Тогда поставь себе диагноз.

— Хронический сарказм. Острый стресс. Транзиторный бред на фоне исторической аномалии.

— Всё верно. Только бред — не у тебя. Он вокруг.

— Замечательно. Тогда я предлагаю всем окружающим принять по таблетке и разойтись!

Егор уже собирался закрыть чемодан, но рука Григория легла ему на запястье — холодная, сухая, как лист архива НКВД.

— Не уходи.

— Простите, но я не планировал ночёвку в подвале с мистическим стариком.

— Ты должен доказать, что можешь слышать дальше.

— Дальше чего?

— Дальше себя.

Егор выдохнул, сел прямо на каменный пол и уставился на Григория, как врач на пациента, который не только разговаривает с Богом, но ещё и записывает ответы стенографией.

— Ладно, давайте так. Я проверю пульс, и вы потом расскажете, что всё это был розыгрыш. Договорились?

— Если ты доживёшь до конца измерения, я подумаю.

— Прекрасно. У нас тут, я вижу, высокие стандарты медицинской этики.

Он нащупал пульс — и замирает. Сердце билось неровно. Нет, не то. Оно не било. Оно... шло. Как часы. Механически, точно, с равномерным тиканьем, будто внутри старика действительно жил механизм, заведённый на чужое время.

— Это что, — прошептал Егор, — хронометрическая аритмия?

— Это просто не твоё время, — ответил Григорий. — Но ты сюда пришёл. И теперь часы идут и для тебя.

Егор отпустил его руку, вскочил, отступил.

— Так! Стоп! Нет! Так не бывает! У вас нет… у вас не может быть… внутреннего хронометра! Это против физиологии! Это против биологии! Это вообще против здравого смысла!

— Здравый смысл в подвал не спускается. Ему там холодно.

— Господи...

— Он занят.

Егор уставился на него, потом на фонендоскоп, потом снова на него.

— Знаете, я ведь пришёл просто осмотреть. Медицински. Я не подписывался на… — он сделал неопределённый жест рукой, — на ваши… радиочастоты и ходящие сердца!

— Никто не подписывается. Но все попадают.

— Да чтоб вас, — выдохнул Егор. — Я просто хотел знать, жив ли вы.

— Жив. Пока ты меня слушаешь.

Они замерли. Где-то сверху проскрипел металл, будто кто-то двигал мебелью размером с танк. Лампочка моргнула, и тень Григория на стене на секунду вытянулась в неестественную длину — как если бы сама камера на мгновение захотела вылезти наружу.

Егор сглотнул.

— Всё. Осмотр окончен, — тихо сказал он. — Рекомендую… свежий воздух. Если он здесь вообще бывает.

Григорий улыбнулся — едва заметно, как будто что-то вспомнил.

— А ты всё равно останешься.

— Ещё чего!

— Уже остался.

И в этот момент снова послышалось — тик… тик… тик… Не из груди Григория, не из фонендоскопа. А из стен. И у Егора появилось нехорошее ощущение, что теперь это и его ритм.

— Ладно, — выдохнул Егор, убирая фонендоскоп в чемоданчик так, будто тот был заряжен проклятием. — На этом официальная часть медицинского балагана завершена. Благодарю за сотрудничество, за метафизику и за вот это вот всё.

— Ты не спросил самого главного, — произнёс Григорий, всё так же спокойно, как будто они обсуждали цену на картошку.

— Простите, а что у нас тут главное? Паразитическая философия? Или глюки, выдающие себя за акустику?

Старик помолчал, потом кивнул — самому себе, как будто убедился, что момент настал.

— Ты знаешь, кто такие Хранители Пульса?

Егор замер.

Он не просто замер — в его голове, где обычно бодро прыгали мысли про психиатрию, нейрофизиологию и «не забудь купить носки», внезапно наступила глухая пауза. Такой тишины у него в мозгу не было даже, когда он случайно уснул на лекции по судебной психиатрии рядом с трупом.

— Что? — спросил он медленно. — Простите, кого? Кто такие?

— Хранители Пульса, — повторил Григорий, будто это была фамилия, а не идея. — Ты же видел их символ.

— Я видел… ничего! — выкрикнул Егор. — Это была просто татуировка! Ну, круг, точка… Кто ж их не делал в юности? Это может быть всё, что угодно. Секта, спортивный кружок, детдом художественного направления!

— Или знак, — тихо сказал старик. — Отметка тех, кто слышит.

— Я — врач! Я слышу много чего. Шумы, кашли, вопли, иногда — внутренний голос заведующего. Но чтобы пульс шел через стены — это вы, батенька, к электрикам, а не ко мне.

— Он говорит. Всегда. Просто ты привык его игнорировать.

— И слава Богу!

Григорий пристально посмотрел ему в глаза.

— Лев слышал.

— Какой Лев? — Егор сбился. — Лев Троцкий? Лев Толстой? Лев Яшин? Мне не выдали ведомость с львами!

— Он знал. Больше, чем ты. И потому его убрали.

— Прекрасно, теперь у нас здесь политическая мифология. Вы ещё скажите, что Ленин в курсе.

— Он первый, кто замолчал.

Егор зажмурился.

«Хорошо. Глубокое дыхание. Раз-два-три. Ты в подвале. Ты психиатр. У тебя нет дела до древних организаций с поэтическими названиями. У тебя есть пациент. Пусть даже он пахнет, как хранилище духовных откровений, забытых при переезде».

Он снова открыл глаза.

— Хорошо. Смотрите. Вот я — некий гражданин Небесный, попавший в эту вашу реальность совершенно случайно, по недоразумению временно-пространственного характера. У меня нет ни дела, ни интереса, ни… желания вступать в какие-то... кружки по интересам, особенно если они связаны с пульсом и метафизикой. Всё, что я хочу — это выжить, сохранить рассудок и, желательно, вернуться домой, где кофе не из жженых корней и трусы не из мешковины.

— Тогда тебе придётся выбрать.

— Опять?! Сколько можно?! Я и так каждый день выбираю между «делать вид, что я из НКВД» и «признаться, что я с другого конца двадцать первого века и пусть расстреливают, потому что уже всё равно»!

— Это не тот выбор, — покачал головой Григорий. — Ты должен доказать, что слышишь. Что не просто тут. А с нами.

— С кем — с вами? Вы тут один!

— Тишина не одинока. Она просто не любит болтать.

Лампа над ними снова качнулась. Причём совершенно самостоятельно, без ветра, без толчка. Как будто кто-то невидимый толкнул её ради акцента.

И вот тогда — впервые — Егор почувствовал это.

Вибрацию. Нет, не физическую. Она не была в теле — она была в воздухе.