Металлическая дверь поддалась со звуком, напоминающим одновременно какофонию умирающего дирижабля и стойкое "нет" со стороны реальности. Холодный воздух выдохнул в лицо Егора густым ароматом плесени, пережаренной на пару ржавчины и мышиных фекалий. Лампочка под потолком — одна, унылая, как приём у дерматолога, — лениво покачивалась, будто собиралась уйти в отставку прямо сейчас.

Егор шагнул внутрь и тут же пожалел. Каменные плиты пола были влажными, как после санитарной обработки, которую проводили слепые и глухие старцы, вооружённые швабрами и оптимизмом. Он скользнул, удержался, выругался мысленно — «Где это я, в сортире для титанов?» — и тихо, по возможности с достоинством, закрыл за собой дверь. Скрип металла прозвучал как издевка.

Он обернулся — и вздрогнул.

В глубине камеры, в тени, сидело нечто, по форме напоминающее человека, но с манерами просроченной мебели. Силуэт был неподвижен, будто это не заключённый, а эксперимент советских скульпторов по заказу Главного управления меланхолии.

«Так. Спокойно. Это просто дед. Дед в подвале. Советский дед в советском подвале. Всё в порядке, психиатр. Глубоко вдохнуть, не нюхать. Не нюхать!».

Он сделал шаг вперёд. Капля с потолка аккуратно плюхнулась на воротник, добавив свежий аромат к коллекции запахов, в которую уже входили: «подвал сторожа», «тело после субботника» и «библиотека, где умер крыс».

— Здрасьте, — произнёс Егор, стараясь, чтобы голос звучал как у опытного психиатра, а не как у человека, попавшего в подземелье уровня «чертёж Сталина».

Ответа не последовало. Тишина подмигнула лампе и продолжила своё тихое безобразие.

— Я... э... — он пощупал карман — в нём была ручка, записная книжка, и конфета «Барбарис», смятая до состояния угля. — Мне сказали вас осмотреть. Профилактически. Ну, там, давление, сознание, пульс, симптомы несанкционированной шизофрении, всё как полагается...

— Ты в ботинках? — неожиданно раздалось из тени.

Его голос был хриплый, как будто им кто-то на протяжении десяти лет подшучивал над швейными машинками.

— Что? — Егор отшатнулся. — Ну да... А что?

— А я босиком, — сообщил силуэт. — Это даёт тебе преимущество. Но не радуйся.

— Что? Почему я должен... Вы больны? — Егор машинально сделал запись в блокноте.

«Пациент разговаривает загадками. Возможна деменция. Или военнопленный шаман».

— Да. Все мы тут больны. Просто у кого-то бумажка есть, а у кого-то нет.

— Так, — Егор выдохнул. — Меня зовут Егор Небесный. Я врач. Я не знаю, кто вы, но мне сказали проверить ваше состояние. И, если вы позволите, я...

— Сын плотника. Носишь очки, когда читаешь. Любишь огурцы, но не признаёшь маринованные. В 1999 году ты напишешь письмо, которое никто не получит.

— Простите?

— Я просто проверяю, насколько ты здесь. Телом ты тут. А вот с остальным — пока неясно.

— Это вы мне диагноз ставите, или я вам? — Егор вскинул голову. — У меня, между прочим, медицинское образование! С сертификатами. Ну... было. До того как я оказался... э... — он махнул рукой. — Ладно. Неважно.

— Ты странный врач, — произнёс силуэт. — Слишком чистый. Слишком целый.

— Спасибо. Я стараюсь не пачкаться.

Силуэт слегка сдвинулся — настолько медленно, что лампа даже не успела среагировать. В тусклом свете проступила фигура старика с лицом, как у расписания электричек: всё в трещинах, и ничего не понятно.

— Меня звать Григорий. Когда-то я был часовщиком. Сейчас — экспонат.

— В каком смысле?

— В музее жизни. Раздел: «Ошибки и последствия».

— Ну да, звучит как отделение неврозов, — Егор шагнул ближе и понизил голос. — Послушайте, мне правда надо вас осмотреть. Я не хочу проблем. И вы, уверен, тоже.

— Проблемы — это иллюзия. Вот ты думаешь, что проблема — это я. А на самом деле — ты. Ты и есть проблема, Егор.

Егор вздрогнул.

— Простите, а откуда вы знаете, как меня зовут?

— Я не знал. Но теперь знаю, что угадал.

— Да чтоб тебя... — Егор закрыл блокнот. — Ясно. Значит, либо вы псих, либо вы... э... агент госбезопасности с больным чувством юмора.

— Ты в камере, сынок. Тут не психи и не агенты. Тут зеркало.

В этот момент лампа мигнула — один раз, как будто тоже хотела высказаться, но передумала.

— Хорошо, — сказал Егор. — Ладно. Давайте начнём с простого. У вас кружится голова?

— Кружится мир. А я стою.

— Вы чувствуете сердцебиение?

— Иногда даже два.

— Боли в груди?

— Это не место для метафор.

— Да ё... — Егор потерянно посмотрел на блокнот. — Ладно. Запишу: ориентирован частично, контактный, но говорит фигню. Ну, типично.

Он приблизился к старику, намереваясь измерить пульс, но тот поднял руку — медленно, как дирижёр, уставший от симфонии бессмысленности. На запястье — бледная татуировка: круг с точкой. Старая, выцветшая, но Егор узнал её сразу.

«Ох ты ж... мамочка...».

— Видел такое? — спокойно спросил Григорий.

— Э... нет, конечно. Первый раз. Просто очень... художественно. Прям... Баха напоминает.

— Врёшь плохо.

— Да и времени нет тренироваться.

Он сделал шаг назад.

В камере повисло молчание, пахнущее грибком, тоской и чем-то, что вряд ли проходило санитарный контроль.

Сквозь капли, падающие с потолка, Егор вдруг почувствовал, как по полу будто прошла волна — слабая, но чёткая. Как будто воздух чуть вибрировал, как на старом телевизоре, когда выключаешь его, а он ещё спорит с реальностью.

— Ладно... — пробормотал он. — Ладно-ладно-ладно. Это просто... Татуировка. Плесень. Свет плохой. Я не спал. Мне нужно... просто сделать осмотр. Всё. По инструкции.

— Слушай тишину, — прошептал Григорий, будто по нотам. — Она говорит. Главное — не перебивай.

Егор не ответил. Потому что именно в этот момент он услышал, как за стеной кто-то царапает камень. Или... нет. Это, кажется, была собственная кровь в ушах.

Но тишина действительно что-то говорила. И Егор очень, очень не хотел знать — что именно.

Григорий поднял голову медленно, с тем великолепным презрением, какое может себе позволить только человек, у которого уже нет никаких планов на жизнь — ни срочных, ни стратегических. Его взгляд выполз из темноты, как жучок из-под плитки, — неожиданно живой, болезненно внимательный и, по-своему, даже утомлённый.

— Ты мигаешь чаще, чем должен, — заметил он.

Егор слегка дёрнулся.

— Я вообще-то… Я врач. Я… имею право на мигание. Это физиология.

— Ты дергаешь левым глазом. Значит, врёшь себе.