собственными глазами оба дела: изъявив особенную милость князю Михайлу Воротынскому и витязям муромским, он навестил раненых воевод, благодаря их за усердную службу.

Уже около пяти недель россияне стояли под Казанью, убив в вылазках и в городе не менее десяти тысяч неприятелей, кроме жен и детей. Наступающая осень ужасала их более, нежели труды и битвы осады; все хотели скорого конца. Чтобы облегчить приступ и нанести осажденным чувствительнейший вред, Иоанн велел близ Арских ворот подкопать тарасы и землянки, где укрывались жители от нашей стрельбы; 30 сентября они взлетели на воздух. Сие страшное действие пороха, хотя уже и не новое для казанцев, произвело оцепенение и тишину в городе на несколько минут; а россияне, не теряя времени, подкатили туры к воротам Арским, Аталыковым, Тюменским. Думая, что настал час решительный, казанцы высыпали из города и схватились с теми полками, коим велено было прикрывать туры. Битва закипела. Иоанн спешил ободрить своих, и как скоро они увидели его, то, единогласно воскликнув: «Царь с нами!» – бросились к стенам; гнали, теснили неприятеля на мостах, в воротах. Сеча была ужасна. Гром пушек, треск оружия, крик воинов раздавался в облаках густого дыма, который носился над всем городом. Несмотря на мужественное, отчаянное сопротивление, многие россияне были уже на стене, в башне от Арского поля, резались в улицах с татарами. Князь Михайло Воротынский уведомил о том государя и требовал, чтобы он велел всем полкам идти на приступ. Успех действительно казался вероятным; но Иоанн хотел верного: большая часть войска находилась еще в стане и не могла вдруг ополчиться; излишняя торопь произвела бы беспорядок и, может быть, неудачу, которая имела бы весьма худые для нас следствия. Государь не уважил ревности войска: приказал ему отступить. Оно повиновалось неохотно: чиновники с трудом вывели его из крепости и зажгли мосты. Но чтобы кровопролитие сего жаркого дня не осталось бесплодным, то князь Воротынский занял Арскую башню нашими стрелками: они укрепились турами и рядом твердых щитов, сказали воеводам: «Здесь будем ждать вас» – и сдержали слово: казанцы не могли отнять у них сей башни. Во всю ночь пылали мосты, и часть стены обгорела; действие нашего снаряда огнестрельного также во многих местах разрушило оную. Казанцы поставили там высокие срубы, осыпав их землею.

Наконец 1 октября Иоанн объявил войску, чтобы оно готовилось пить общую чащу крови – то есть к приступу (ибо подкопы были уже готовы), и велел воинам очистить душу накануне дня рокового. В тот самый час, когда одни из них смиренно исповедовали грехи свои пред Богом и достойные с умилением вкушали тело Христово, другие, под громом бойниц, метали в ров землю и лес, чтобы проложить путь к стенам. Еще государь хотел испытать силу увещания: мурза Камай и седые старейшины Горной стороны, держа в руке знамение мира, приближились к крепости, усыпанной людьми, и сказали им, что Иоанн в последний раз предлагает милосердие городу, уже стесненному, до половины разрушенному; требует единственно выдачи главных изменников и прощает народ. Казанцы ответствовали в один голос: «Не хотим прощения! В башне Русь, на стене Русь: не боимся; поставим иную башню, иную стену; все умрем или отсидимся!» Тогда государь начал устраивать войско к великому делу.

Чтобы заслонить тыл от луговой черемисы, от татар, бродящих по лесам, от ногайских улусов и чтобы отрезать казанцам все пути для бегства, он приказал князю Мстиславскому с частию Большого полка, а Шиг-Алею с касимовцами и жителями Горной стороны занять дорогу Арскую и Чувашскую, князю Юрию Оболенскому и Григорию Мещерскому79 с дворянами царской дружины – Ногайскую, князю Ивану Ромодановскому – Галицкую; другой отряд дворян, примыкая к нему, должен был стоять вверх по Казанке, на старом городище. Отпустив сих воевод, Иоанн распорядил приступ: велел быть впереди атаманам с козаками, головам с стрельцами и дворовым людям, разделенным на сотни, под начальством отборных детей боярских; за ними идти полкам воеводским: князю Михаилу Воротынскому с окольничим Алексеем Басмановым80 ударить на крепость в пролом от Булака и Поганого озера; князьям Хилкову – в Кабацкие ворота, Троекурову – в Збойливые, Андрею Курбскому – в Ельбугины, Семену Шереметеву – в Муралеевы, Дмитрию Плещееву – в Тюменские. Каждому из них помогал особенный воевода: первому – сам государь; другим же – князья Иван Пронский-Турунтай, Шемякин, Щенятев, Василий Серебряный-Оболенский и Дмитрий Микулинский. Приказав им изготовиться к двум часам следующего утра и ждать взорвания подкопов, Иоанн ввечеру уединился с духовным отцом своим, провел несколько времени в его душеспасительной беседе и надел доспех. Тогда князь Воротынский прислал ему сказать, что инженер кончил дело и 48 бочек зелия уже в подкопе; что казанцы заметили нашу работу и что не надобно терять ни минуты. Государь велел выступать полкам, слушал заутреню в церкви, отпустил дружину царскую, молился из глубины сердца… В сию важную ночь, предтечу решительного дня, ни россияне, ни казанцы не думали об успокоении. Из города видели необыкновенные движения в нашем стане. С обеих сторон ревностно готовились к ужасному бою.

Заря осветила небо, ясное, чистое. Казанцы стояли на стенах: россияне пред ними, под защитою укреплений, под сению знамен, в тишине, неподвижно; звучали только бубны и трубы, неприятельские и наши; ни стрелы не летали, ни пушки не гремели. Наблюдали друг друга; все было в ожидании. Стан опустел: в его безмолвии слышалось пение иереев, которые служили обедню. Государь оставался в церкви с немногими из ближних людей. Уже восходило солнце. Диакон читал Евангелие и едва произнес слова: Да будет едино стадо и един пастырь! – грянул сильный гром, земля дрогнула, церковь затряслася… Государь вышел на паперть, увидел страшное действие подкопа и густую тьму над всею Казанью: глыбы земли, обломки башен, стены домов, люди неслися вверх в облаках дыма и пали на город. Священное служение прервалося в церкви. Иоанн спокойно возвратился и хотел дослушать литургию. Когда диакон пред дверями царскими громогласно молился – да утвердит Всевышний державу Иоанна, да повергнет всякого врага и супостата к ногам его, – раздался новый удар: взорвало другой подкоп, еще сильнее первого, – и тогда, воскликнув: С нами Бог! – полки российские быстро двинулись к крепости, а казанцы, твердые, непоколебимые в час гибели и разрушения, вопили: Алла! Алла! – призывали Магомета и ждали наших, не стреляя ни из луков, ни из пищалей; меряли глазами расстояние и вдруг дали ужасный залп: пули, каменья, стрелы омрачили воздух… Но россияне, ободряемые примером начальников, достигли стены. Казанцы давили их бревнами, обливали кипящим варом; уже не береглися, не прятались за щиты: стояли открыто на стенах