Воскресный рынок я нашёл по гулу — навесы начинались сразу за остановкой и тянулись чуть не до горизонта. Гомон толпы накрыл меня ещё на подходе: сотня голосов, перебивающих друг друга, скрип тележек, шлепок ножа по разделочной доске, звон весов. Над всем этим висел слоистый, плотный запах, его можно было резать на куски и продавать здесь же, по три за маленький, по пять за большой. Снизу шла земля и сырой картофель, поверх — копчёная рыба и парное мясо, дальше тянуло жареным луком из шашлычного угла, а в одном ряду вдруг ударяло сладким переспелым яблоком так густо, что вело голову. Я шёл сквозь это месиво и ловил себя на мысли, что на рынках двух миров пахнет почти одинаково. Жизнь, она везде жизнь.

Ряды, ящики, перекличка торговцев… И вездесущие бабушки. Целый фланг бабушек с пучками сухих трав, и одна из них отловила меня взглядом метров с пяти.

— Иди сюда, внучек! Иди-иди, чего глазами стрижёшь?

Подошёл. На прилавке лежало богатство: базилик, мята, ромашка, зверобой, пустырник, шалфей, душица. На первый взгляд, половина списка из травника Ковалёвой, который я штудировал три вечера. От пучков шёл сухой, пыльно-горьковатый дух, и каждая трава вплетала в него свою ноту: мята холодила ноздри, шалфей отдавал смолой, душица — мёдом и чем-то лесным. Я растёр между пальцами листок зверобоя, понюхал, и память Савы услужливо подсунула: кровь останавливает, раны затягивает, нервы вяжет. Толковый травник написала эта Ковалёва. Местами почти права.

Я начал перебирать пучки, и перебирал правильно: зверобой на просвет, мяту по листу, ромашку по корзинкам. Бабушка следила за моими руками с растущим интересом.

— Толковый мальчик, — хмыкнула она наконец. — Не путаешь зверобой с пижмой, как другие. Тут студенты ходят, медицинские — вот те путают.

— Учусь потихоньку, — отозвался я скромно. Всю жизнь учусь, если совсем честно. И ещё одну сверху.

— Худой ты какой… Ладно, скину тебе. Бери вот, ещё душицы, она у меня нынче хорошая.

Скинула она щедро, почти треть. Я набрал пучков на весь проект и ещё немного сверх, расплатился и двинулся к соседнему навесу, где меня уже ждали банки. Литровые, янтарные, выстроенные в шеренгу: алтайский, цветочный, гречишный. Пасечник, мужик в кепке, наблюдал за мной с прищуром человека, который покупателя видит насквозь.

Я взял на пробу с деревянной палочки. Тягучая капля сползла на язык, и я на секунду прикрыл глаза, словно наслаждаясь вкусом. Но, на самом деле, ради того, что шло следом за вкусом. Цветочный отозвался в груди тёплым толчком, крошечным, на самой грани ощущения, словно под рёбрами шевельнулся уголёк. Я попробовал гречишный, импульс пришёл слабее и темнее, какой-то землистый. Алтайский встал посередине, ровный и сытный. Интересно. Очень интересно. Значит, мана из мёда зависит от того, с какого луга его собрали пчёлы? Чем пестрее разнотравье, тем гуще отдача. Целая агрономия энергии, и пасечник о ней даже не подозревает. Запомним.

— Цветочного три литра. И гречишного литровую, для тяжёлых дней, — сказал я, наслаждаясь отголосками влившейся в меня энергии.

— Три? — пасечник одобрительно двинул кепку на затылок, от его взгляда не укрылась моя довольная физиономия. — Серьёзный подход! Будешь постоянным клиентом?

Я чуть заметно кивнул.

— … будет дешевле. И пчелиный хлеб дам, и пыльцу… Тоже берут, кто понимает.

— Я понимаю, — заверил его без капли иронии, принимая протянутую визитку.

Постоянный поставщик маны, прошу любить и жаловать. Никакой очереди, или договора кровью… Просто визитка.

На обратном пути через ряды меня перехватила вторая бабушка, незнакомая, и молча сунула в руки пирог в промасленной бумаге.

— Я… сколько с меня?

— Жуй давай, милок, — велела она. — Чой ты как из голодного края, смотреть больно!

Я побрёл к остановке, жуя пирог с капустой, с тремя литрами мёда и снопом трав под мышкой. Подозрительно хороший день — на моей памяти за такими днями обычно приходила какая-нибудь дрянь, и всё поперёк… Ну да ладно, эту привычку мы тоже будем лечить.

* * *

Подъезд встретил меня знакомой темнотой и лампочкой через этаж. Пахло пылью, кошками и чьим-то вчерашним борщом — запах, который я уже начал считать домашним, и от этого делалось слегка не по себе. Та же дверь, тот же замок, заевший на втором обороте, как всегда. Я открыл, и встал на пороге, потому что квартира стала чужой. Вот три дня назад я в ней просыпался, а теперь стоял как в музее чьей-то нелепой жизни: свечи, оплывшие разноцветными натёками, занавески со звёздами, хрустальный шар на подставке ловил тусклый свет из окна и пускал по стене дрожащее пятно. Спёртый воздух, нота воска и благовоний, давно выветрившихся, но въевшихся в обои. Декорации к спектаклю, который отыграли и забыли.

Ну что ж. Я раскрыл пакет и начал сгребать. Сначала свечи, затем огарки, они продаются как «свечи с историей», уж Полина-то придумает формулировку. Туда же стеклянный шар, с гордым ценником «Fengshui Crystal Ball, 5 юаней» на боку. Колода таро, потёртая по краям ровно настолько, чтобы выглядеть древней. Камни россыпью, целая горсть, все «энергетические» до единого. Аферист был жуликом, но реквизит подбирал с душой и пониманием дела.

В шкафу висели балахоны. Чёрный и фиолетовый, со звёздами из фольги, с широкими рукавами. Я подержал рукав в пальцах и повесил обратно. Это пусть остаётся. Есть в них что-то такое… жалкое. Помощник фокусника, которого забыли покормить.

— Прощай, парень, — сказал я квартире, в которой Сава жил, и из которой не вернулся. — Извини, что так вышло.

Закрыл за собой дверь. Ключ оставил в кармане — может, вернусь ещё. А может, и нет…

* * *

В комнате 207 всё стояло на своих местах, включая живой инвентарь. Дима сидел за ноутбуком в наушниках и на моё появление кивнул, не отрываясь от экрана. На моей кровати лежал рыжий котяра. Стоило войти, как приподнял голову, опознал, уронил обратно, выражая полное равнодушие. На подоконнике дежурил серый-полосатый, с белым пятном на груди, провожая взглядом голубей с видом коменданта, пересчитывающего нарушителей.

Я выгрузился. Три литровых банки на подоконник, вслед за первой. Серый подвинулся с явным недовольством, но уступил. Травы я разложил на столе пучками, на просушку, и стол сразу стал похож на лавку алхимика средней руки. Пакет с реквизитом отправился в угол, позже Полину уговорю продать. Хотя, что там уговаривать? Увидит хрустальный шар, и сама всё решит, любит