— Укол, — обронил тренер от стены.

Парень сбил темп, зашёл заново, теперь аккуратнее. Финт в голову, перевод вниз. Обманка у него была честная, размашистая, я на такие перестал отвечать примерно тогда, когда его прадед пешком под стол ходил. Пропустил финт мимо, встретил перевод у самой земли и уколол в грудь на его же движении вперёд. Он сам на клинок пришёл, мне оставалось подставить.

— Укол, — повторил тренер, уже внимательнее.

Дальше парень разозлился, во всяком случае, задышал чаще и полез давить. Давил он массой и был в своём праве: массы у него было в полтора раза больше моей. Я кружил вокруг, смещался с линии на каждый его вдох, подрезал темп остановками. Он всё время оказывался развёрнут не туда, куда бил. Со стороны это, наверное, выглядело издевательством. Изнутри тоже, чего уж. Он двигался по прямым, я по дугам, которых он даже не видел. Каждое его открытие лежало передо мной, как меню в трактире: бок, запястье, снова бок, колено. Выбирай и плати.

А потом кончился я…

Техника-то осталась при мне вся, до последнего финта. Просто кончилось топливо. На сороковой примерно секунде руки налились чугуном, клинок потяжелел вдвое, дыхание сорвалось с ритма и пошло вразнос, горлом, с хрипом. Ноги поплыли, отчего очередное смещение с линии вышло на полшага короче нужного. Парень этого даже не понял, он просто ударил туда, куда бил уже третий раз, и на этот раз я там был. Клинок ткнул меня в плечо, гуманно и тупо, я качнулся и понял, что следующий обмен стою уже на морально-волевых.

— Стоп, — скомандовал руководитель.

Я стянул маску. Пот заливал глаза, сердце лупило под сто восемьдесят, честно и ровно, ни одного перебоя, спасибо ночной наладке, но било же! Руки тряслись мелко, позорно, будто чужие. Два века опыта. Сорок секунд дыхалки… Вот и весь мой баланс сил в этом мире, господа, распишитесь в ведомости.

Больше всего на свете мне хотелось кинуть в мышцы капель двадцать маны, снять молочный пожар, выровнять дыхание за три вдоха. Запас позволял: за день я отъелся мёдом с шести процентов до тридцати с лишним, ложка за завтраком, ложка после пар. Рука почти потянулась, как к фляге. Я её одёрнул. Во-первых, зал полон глаз. Во-вторых, и это главное, пусть тело нарвёт себе микротравм честно, своим горбом. Ночью будет с чем работать, материала после сегодняшнего хватит на неделю стройки. Страдай, парень! Я тебе всё компенсирую, с процентами.

Парень напротив снял маску и смотрел на меня странно. В глазах у него боролись два чувства: он мне влепил укол и вроде победил, но три предыдущих раза его разобрали на запчасти, вежливо и по описи, и это читалось у него на лице яснее всего остального.

— Ты где так?.. — начал он.

— Повезло, — выдохнул я, потому что на длинные фразы дыхания уже не отпускалось.

До конца тренировки в пары меня больше не ставили. Гонял по стойкам и перемещениям вместе со всеми, и я честно умирал на приставных шагах, что твой первогодок. К концу второго часа ноги держали меня из чистого упрямства. Зато душ в раздевалке я оценил как явление культуры: горячая вода по требованию, без дров и котла, и никто не орёт, что вода только для раненых. Удивительный всё-таки мир… Магии нет, а чудеса на каждом шагу.

Когда я, воняя чужим казённым мылом, вышел в зал, бритый складывал маски в стойку. Он глянул на меня поверх стойки и мотнул головой: подойди. Я подошёл.

— Где учился? — спросил он ровно, как спрашивают время.

— Нигде. — Я пожал плечами и выдал заготовку, вылежавшуюся ещё с обеда: — Генетическая память, наверное. Род у нас такой. Прадед фехтовал, дед фехтовал.

Он молчал и смотрел. Взгляд у него был профессиональный, из тех, под которыми врут только очень глупые люди. Я не врал. Даже преуменьшал: в роду у меня фехтовал в основном я сам, просто очень, очень долго…

— Сколько тебе?

— Семнадцать.

Пауза. Длинная, весомая, со шрамом.

— Нет.

— Что нет?

— У тебя не школа семнадцатилетнего. — Он взял из стойки маску, повертел, поставил обратно, будто ей место искал, а искал он слова. — Стойку так не ставят за полгода. И за пять лет не ставят. Ты головой решаешь позже, чем корпус уже сделал. Такое бывает у мужиков за сорок, которые всю жизнь в зале. У тебя школа старше, чем ты.

Он не спрашивал, поэтому и отвечать было не обязательно. Я развёл руками: мол, сам удивляюсь, наследственность загадочная штука. Он ещё секунду подержал меня взглядом, потом кивнул своим мыслям.

— Вторник, четверг, в шесть. Дыхалку тебе строить с нуля. Остальное… — он усмехнулся коротко, одной стороной лица, там, где шрам, — остальное постараюсь не испортить.

Всю дорогу до общаги я улыбался, как дурак, второй день подряд. Тело ныло каждым волокном, ноги на лестницах подкашивались, в животе выл голод на двойную порцию, и всё было прекрасно. Меня зацепило. Его зацепило. Зал пах правильно, железо звенело правильно, и в этом мире у меня теперь было место, где руки при деле.

На крыльце общаги сидел кот.

Чёрный, худой, с белыми лапами, будто в носках по случаю визита. Сидел ровно посреди верхней ступеньки, хвост обёрнут вокруг лап, и смотрел на меня так, словно это я опоздал на назначенную встречу.

— Когда ты успел? — спросил я его. — Я тренировался два часа.

Кот не ответил. Он встал, боднул моё колено в порядке оформления документов и просочился в дверь вместе со мной, между ног, профессионально, как будто всю жизнь только это и репетировал. На вахте, по счастью, было пусто, так что до двести седьмой мы дошли уже вдвоём. Точнее, я дошёл, а он меня конвоировал.

В комнате чёрный первым делом обошёл периметр, обнюхал угол с пакетом афериста, чихнул на него и вспрыгнул на мою тумбочку с видом принимающего дела. Рыжий на кровати приоткрыл один глаз, оценил пополнение и глаз закрыл: не его смена. Серый на подоконнике, с белым пятном на груди, повернул голову и обдал новенького таким взглядом, что я почти услышал: «Третий за неделю. Довольствие не резиновое, докладываю».

— Дима, — объявил я. — У нас третий кот.

Дима снял наушник, покосился на тумбочку, потом на