родится моя мама, — подумал я, уже в сумерках подходя к родному дому. — Значит бабушка, Полина Никаноровна, сейчас в больнице. И это очень хорошо. Так как деда я ещё как-то смогу убедить, что я — его родственник. А вот бабушку вряд ли. Бабуля у меня из дворянского рода и её родителям после революции пришлось, прямо скажем, несладко. Они чуть ли не каждый день боялись, что их происхождение раскроют и упрячут во глубину сибирских руд. И эта врождённая подозрительность передалась и моей родной бабушке. Дед же у меня человек простой. Если что не так, то обязательно схватиться за топор. Ну а если он почувствует, что я не вру, то отдаст и последнюю рубашку».

— Была не была, — тяжело вздохнул я перед калиткой своего «родового гнезда» и нажал на кнопку звонка.

Во дворе тут же заблажил цепной пёс Тузик, которого я видел на старых дедовских фотографиях. Потом хлопнула дверь придомовой пристройки. И наконец на завалинку вышел заспанный дед. Он скорее всего отсыпался после ночной сменой на железной дороге. Точнее говоря, не дед, а 30-летний широкоплечий мужчина, который только-только готовился стать отцом.

— Кто? — спросил он.

— Можно войти в дом? — ответил я, не вдаваясь в конкретику. — Я из администрации. По поручению.

— Какое ещё поручение?

«Какое? — хмыкнул я про себя. — Да никакое! Это я так ляпнул, чтобы завести непринуждённый разговор».

— В администрации озаботились жилищными условиями жителей города, — нагло соврал я. — У вас есть какие-то пожелания? Может вам надо газ провести?

— Газ? — обрадовался дед и расплылся в доброжелательной улыбке. — Проходи, дорогой, проходи, — сказал он и запер пса Тузика в будку, чтобы тот перестал гавкать и случайно меня не покусал. — Что-то у тебя лицо какое-то знакомое, мы где-то встречались? — спросил он, пропуская меня в дом.

— Обязательно встречались, Григорий Фадеевич, — весело ответил я. — На железной дороге. Кстати, меня зовут Михаил Григорьевич, — я пожал руку деду в полутёмном помещении придомовой пристройки.

А когда вошёл в дом, то чуть не прослезился, настолько здесь всё было похожим на обстановку моего беззаботного детства. Капитальный ремонт дед сделает только незадолго до своей смерти в 2013-ом году.

— Чай или что-то посерьёзней? — спросил он и, не дожидаясь ответа, поставил чайник на электроплиту.

— Чай, — кивнул я, снимая обувь. — А то я сегодня после игры четыре порции пельменей уработал, а попить купил лишь один стакан компота. Теперь жажда одолевает.

— Что за игра? Кто с кем?

— Да так, чемпионат Ленинграда по баскетболу, — отмахнулся я и, положив свою сумку с формой около дверей, проследовал в большую комнату.

А там на стене в аккуратных рамочках висели десятки фотографий наших родственников: прадедушки и прабабушки в потешных сарафанах, а также мой дядя Михаил в форме пограничника на фоне каких-то гор, не то Кавказ, не то Средняя Азия.

— Григорий Фадеевич, а где служил ваш младший брат? — спросил я, разглядывая снимки и не поворачиваясь к деду лицом.

— Это Тянь-Шань, застава «Нарынкол», — ответил дед и тут я посмотрел прямо на него. — Свят-свят, — начал креститься он, увидев, что я и дядя Миша похожи как братья-близнецы. — А из какой вы пришли администрации? — пролепетал он, покосившись на топор, что, как назло, лежал в углу большой комнаты.

«Что за привычка держать топор в доме? Есть сарай, есть сени в конце-то концов!» — с грустью подумал я, затем выдавил из себя добродушную улыбку и спокойным голосом произнёс:

— Прошу, давайте обойдёмся без топора.

Однако в ту же секунду дед, точнее говоря 30-летний здоровый и широкоплечий мужик, прыгнул в угол и схватил инструмент для колки дров в свою крепкую мозолистую руку.

— Не подходи, зашибу, — прошипел он, тряся инструментом в руках, словно Чингачгук — Большой Змей индейским томагавков.

— Тогда уже не зашибу, а зарублю, — поправил я деда. — Умоляю, давайте поговорим спокойно. Это конечно звучит дико и невероятно, но я — твой внук, Михаил Григорьевич Юрьев, из будущего.

Увы, но мой родной дедуля эту невероятную правду воспринял, как самую правдивую ложь. И тут же метнул свой «томагавк», целя в мою драгоценную голову. И только спортивная закалка мне позволила вовремя увернуться от смертоносного броска. За моей спиной что-то разбилось и грохнулось на пол, поэтому я закричал как можно громче:

— Дед! Да давай же спокойно поговорим! Я всё могу объяснить и доказать!

— Зашибу, сука! — прорычал он и схватил в руку здоровенное березовое полено.

— Через три дня родится моя мама, Анастасия Григорьевна, а я появлюсь на свет в 1998-ом году! И не моя вина, что я случайно провалился в ваш 1975-ый год! Давай же поговорим без поленьев и топора.

— Какая мама родится? Какой 1998-ой год? Этого не может быть, — пролепетал мой дедуля и грохнулся в обморок.

— Ху, — выдохнул я. — Можно сказать, что первое знакомство с роднёй прошло в тёплой и дружеской атмосфере. Пусть лучше дед полежит в обмороке, чем я с проломленным черепом в морге.

Затем я поднял деда с пола и перенёс его на старенький деревянный диван. И только тогда подумал, что на кухне выкипает чайник.

* * *

— Этого не может быть, потому что не может быть никогда, — проворчал мой родной дедуля, когда спустя полчаса мы всё же присели за стол переговоров. К этому моменту я заварил чай, пожарил яичницу и нарезал бутерброды с настоящим сливочным маслом.

— Сам знаю, что не может быть, — кивнул я, уплетая поджаренные на топлёном сале яйца. — Я ехал на электричке из Выборга в Питер. Уснул. Очнулся, а на дворе 1975-ый год. И сейчас пока я буду искать дорогу обратно, мне нужны документы покойного дяди Миши. Мне без них одна дорога — в дурдом.

Услышав про дурдом, дед опять потянулся одной рукой к топору, что в данную секунду лежал на столе.

— Да отстань ты от этого топора, — пробурчал я, спрятав его под стол. — Топор — не игрушка, им можно и насмерть зарубить. Я ведь не прошу документы навсегда. Разберусь, как обратно сигануть, и оправлю документы почтой. Ну посмотри ещё раз, как мы с дядей Мишей похожи. Это же не