но не назвала себя. Почему? Что она скрывает? Чего она боится?

Я не знал. Я ничего не знал. Но я знал, что она знает. Она знает о Сафире больше, чем говорит. Она знает то, что не может знать обычная служанка.

Я провёл рукой по подоконнику. Там, где она стояла, остался едва заметный след. Серый, сухой, похожий на золу.

Я наклонился и провёл пальцами по камню. Пепел остался на коже.

Она пахла пеплом. Она оставляла пепел. Она помнила мои слова.

Я должен был узнать правду. Кто она. Почему она пахнет пеплом. Почему она помнит о Сафире так точно, почему она ходит её могиле, будто слышала о ней ни один раз.

Я развернулся и пошёл в зал совета. Война ждала. Армия Ледяного короля выступала через три дня.

Но я не мог перестать думать о ней. Потому что она пахла пеплом. Потому что она была здесь. И я должен был узнать, кто она.

Глава 8

Я вошла на кухню, и дверь за мной захлопнулась — с тем же глухим, тяжёлым звуком, который я слышала уже сотни раз, но который всё равно отдавался в груди пульсирующей, тягучей болью. На кухне было жарко, пахло луком и горелым маслом. Повариха стояла у стола, и в руках у неё был огромный, зазубренный нож — она чистила мясо, и лезвие оставляло на сыром куске белые, влажные следы.

— О, явилась, — сказала она, не поднимая головы. — Как раз вовремя. Скоро осада. Припасы нужны. Живо в город. Хлеб, крупа, соль, мясо. Всё, что найдёшь.

Я хотела сказать, что уже ходила в город, что корзина тяжелела, что ноги гудели, но я не сказала ничего. Я просто стояла и смотрела на неё.

Повариха подняла голову, и я увидела её глаза. В них не было злости — только усталость и страх, которые она прятала за грубыми словами.

— Ты пойдёшь одна? — спросила она.

— Можно с Марой, — сказала я.

Повариха на мгновение задумалась, потом кивнула, и я выдохнула.

— Только смотрите мне, — сказала она, и голос её стал ниже, тише, он резал воздух, как тот самый нож. — Если хоть одну монету украдёте, если хоть рупий не донесёте, если хоть крошку хлеба оставите себе — я найду вас. И я отрублю вам пальцы этим топором.

Она кивнула в угол, и я увидела топор — старый, зазубренный, с потёртой деревянной рукояткой. Он лежал на полу, и я вдруг поняла, что она не шутит.

— Возьмёшь повозку, — сказала повариха, и голос её стал обычным, как будто она только что не угрожала мне топором. — В конюшне. И золото. Вот.

Она протянула мне кожаный мешочек. Я взяла, и он был тяжёлым, холодным, в нём звенели монеты.

— Смотри мне, — повторила она.

Я кивнула и вышла.

* * *

Повозка была старой, с протёртыми бортами, но колёса казались крепкими. Я запрягла лошадь — старую, ленивую кобылу с опущенной мордой — и привязала поводья. Она даже не взглянула на меня. Просто стояла и жевала сено.

Мара уже сидела в повозке, когда я подошла. Я видела, как дрожат её руки, но она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то такое, от чего я почти поверила, что всё будет хорошо.

— Поехали, — сказала я.

Лошадь медленно тронулась с места.

* * *

Город встретил меня разноголосицей — здесь не было ни одной секунды тишины, всё кричало, стучало, звенело, и каждый звук вгрызался в уши, оставляя в голове пульсирующий, липкий след. Толпа толкалась, задевала плечами, несла запахи пота, жареного сала и дешёвых духов. Я шла между прилавков, и мне казалось, что город дышит мне в лицо — горячо, влажно, настойчиво. Где-то рядом ругались торговцы, где-то плакал ребёнок, где-то скрипели колёса повозок, и всё это смешивалось в один сплошной, давящий гул.

Я купила хлеб, крупу, соль, мясо. Мешки тяжелели, повозка оседала, и лошадь вздыхала, но я не останавливалась. Я шла, и Мара шла за мной.

Мы остановились у прилавка с солью. Я полезла за мешочком с золотом.

Его не было.

Я замерла. Рука нащупала пустоту там, где ещё минуту назад лежал тяжёлый кожаный мешок. Я перетряхнула карманы платья. Пусто. Заглянула в повозку. Пусто.

— Что случилось? — спросила Мара, глядя на моё лицо.

— Деньги, — сказала я, и голос мой сорвался. — Их нет.

Я стояла посреди шумного, грязного города, и мир вокруг меня начал расплываться. Я видела лица прохожих, они смотрели на меня с любопытством и равнодушием, и я чувствовала, как внутри меня поднимается что-то горячее, удушающее. Я вспомнила голос поварихи: «Если хоть одну монету украдёте — я найду вас». Я не украла. Но я потеряла. Это было хуже.

— Эйна, — сказала Мара, взяв меня за руку. — Эйна, не надо.

Но я уже не слышала её. Я стояла и смотрела на свои руки, чувствуя, как по лицу текут слёзы, и я не могла остановить их. Они текли сами, горячие и солёные, и я ненавидела себя за них. Я ненавидела себя за то, что не удержала деньги. Я ненавидела себя за то, что плачу. Я ненавидела себя за всё.

Я не слышала, как к нам подошли. Я не слышала голоса. Я почувствовала только, как кто-то тронул меня за плечо, и я подняла голову.

Ревен стоял передо мной. Его глаза были встревоженными, и я видела, как он смотрит на меня, как он смотрит на мои слёзы, на мои руки, на то, как я дрожу.

— Что случилось? — спросил он, и голос его был тихим и тёплым, как всегда.

— Я потеряла деньги, — сказала я, и голос мой сорвался. — Все деньги, которые дала мне повариха на припасы. Я не могу вернуться без них. Она… она убьёт меня.

Я не знала, почему я говорю это ему. Я не знала, почему я не могу остановиться. Но он смотрел на меня так терпеливо, так добро, что я не могла сдержать слова.

Ревен молчал. Он смотрел на меня, и в его глазах было что-то, что я не могла понять. Потом он кивнул и исчез в кондитерской. Я стояла и смотрела на дверь, чувствуя, как внутри меня всё замирает.

Он вышел через минуту. В руках у него был кожаный мешочек. Он протянул его мне.

— Вот, — сказал он. — Возьми.

Я смотрела на мешочек, но не могла взять его.

— Это твои деньги, — сказала я. — Я не могу…

— Возьми, — повторил он. — Я