сего начинания. Вроде обычная такая статья, если бы не принадлежали те норковые фермы Трифону Летягину, отцу невесты.

А вот ниже некто, подписавшийся Безымянным Пророком, тиснул заметочку о «Дунькином проклятье», мол, мрут как мухи жены Котовых. Заканчивалась статейка собственно пророчеством: «Непременно случится трагедия! Дунька не потерпит еще одной разлучницы». Андрей в проклятье, разумеется, не поверил, но задумался: кому эта помолвка так помешать могла? И для себя решил, что либо конкурентам Котова, либо бабе какой дурной, в Тихона влюбленной.

Впрочем, суеверия, чьи-то деловые разногласия и тайные страсти были Андрею не интересны. Он зевнул, вытянулся на кровати и стал глядеть в потолок. Может, он и задремал бы, не сверни мысли к Марине.

Какая-то она была сегодня… Не старательная ученица, не влюбленная в красивого мальчика девочка с глазами затуманенными. Непривычно взрослая, непривычно гордая. Может, каблучки туфель были тому виной, может, стройнящее, узкое в талии и широкое в подоле в оборках платье. Или высокая прическа: аккуратный пучок и распущенные локоны вокруг него, ничем не прикрытые. И у волос тех был весенний запах.

А может то, как несколько раз за эти полдня дала понять, что кусать ее не стоит — в ответ укусит, а то и съест. Лучше серьезно относиться, если такого же серьезного отношения к себе хочешь. Или все вместе. Но Марина уже не выглядела ребенком. Не было той испуганной девочки, что прибежала к сыщику в тапках и халатике в обнимку с таким же мокрым, как она, котом.

Теперь Марина помощи не просит.

Почему, что Звягинцев сделал не так, чтобы пусть и ненастоящую, но такую… правильную помолвку разорвать? Ладно, поздно рефлексиям предаваться, вечером все случится.

К ужину Андрей готовился особенно тщательно. Скандал обязан был пройти как по нотам. Чтобы вся публика видела, что помолвка была и что она окончательно разорвана.

Он прошелся щеткой по сюртуку и брюкам, надел лаковые штиблеты, припомнив студенческие попытки стихосложения:

Я купил себе штиблеты,

Я тебе пишу сонеты… — и, расхохотавшись над собственной юношеской глупостью, стал перед зеркалом повязывать бархатный галстук. Галстук никак не желал сидеть красиво. Тогда Андрей отбросил его в сторону и чуть приподнял крахмальный воротник сорочки. Все же на судне, на реке допустимы некоторые вольности.

Попытался причесать шевелюру, думая, что жутко не любит вот эту современную прилизанную моду — как у того третьего жениха, с виду мелкого приказчика, на локте которого не отставая висела такая же блеклая невеста. И как парню денег вышло-то подсобрать на этот рейс? Или приворовывает?

— Никакой сыщицкой работы, — одернул он себя. — Мы тут не по делу. То есть, по другому делу.

В общем, на ночь волосы под сеточку, а днем напомадить максимально и на ровнешенький пробор расчесать, — кошмар же и ужас! У самого Андрея кудри вились волной, образуя вполне изящную прядь надо лбом. Но ровно лежать не хотели. И трещали под щеткой, как шерсть кота перед грозой.

Сышик поискал глазами Герочку, но тот растворился в неизвестности, как самый настоящий кот. Впрочем, кот он и есть.

Перестав бороться с волосами, Андрей тряхнул головой и вышел на палубу. Ужин, как и прочие трапезы, должен был проходить на верхней палубе, под навесом. Там уже вовсю горели фонари, болтались, трепетали под ветром флажки, гирлянды цветов и шинджурские бумажные светильники, закат делал мир вокруг уютно-розовым. Туманное место, где якобы лет триста назад утонула из-за несчастной любви некая Дунька, давно скрылось за кормой.

Стюард предупредительно отодвинул стул для Андрея и положил перед ним карту вин и меню. Марины не было.

Звягинцев начинал злиться. Его всегда бесило это манерничанье барышень, неумение прийти вовремя или прятаться, заставляя кавалера ждать. Потому что так маменька велели и вообще дамам не положено вовремя приходить. Обычно Марина так себя не вела, но мало ли что ей в голову могло прийти. Глядишь, ночь опустится, под фонарями помолвку придется рвать. И орать погромче, чтобы отужинавшие и удалившиеся с палубы гости о серьезности их намерений хоть издалека услышали.

В раздражении Андрей позволил налить себе в бокал вина и даже пригубил немного.

Но когда Марина появилась, он едва тем вином не подавился, так она была хороша. Стройна, со взрослой высокой прической, и платье колыхалось, завивалось вокруг ног, делая миниатюрную фигурку еще стройнее и строже.

Похоже, не один Андрей обратил внимание на этот эффектный выход. Шумно выдохнул Тихон Котов, к которому невеста тоже запаздывала, и этот, мелкий приказчик, знакомиться с которым да и просто имя его запоминать ни малейшего желания не было. А троица молодых парней не самого благородного воспитания, судя по всему, приятелей Тихона, заулюлюкать была готова, да вовремя их отец Глафиры приструнил.

Марина уселась напротив Андрея, улыбнулась. Только звук приборов нарушал тишину между ними. А за большим столом Котовых шумели. Тихон, кидая на стол сыщика взгляды, что-то вещал о богатстве семьи и что на помолвку не поскупились. Ему громко подпевал будущий тесть. А вот отца Котова с ними не было. Слушая краем уха разговор, Звягинцев понял, что того задержали то ли дела, то ли какое-то стихийное бедствие. По счастью, в Ухарске и здесь, на реке, погода стояла прекрасная, даже жаркая для начала мая. Хорошо хоть ветерок разгонял проснувшийся гнус.

— Не идет, однако же! — уже очень шумно заявил младший Котов. — Это же сколько нужно наряжаться! Вы бы, Клавдия Кондратьевна, Глафиру поторопили! А то капитан должен уже помолвку оглашать! Не до полуночи тянуть же!

— Да, верно, с платьем не справляется. Лидяша! — окликнула мать Глафиры Летягиной тощую девицу, сидящую на конце стола с мохнатой собачонкой на коленях. От собачонки над столом торчали только уши и любопытствующая морда. Кем она, в смысле девица, а не собачонка, приходилась невесте, Андрей пока не знал. Марина тоже заинтересовалась происходящим и оглядывалась на длинный стол. — Лидяша, душенька, сходили бы вы за Глашенькой, поторопили бы. Видите, жених не в себе, скучает, не может без нее.

— Да, Клавдия Кондратьевна, — отозвалась та тонким голоском, — сей же час.

И стала приподниматься, да не успела.

По трапу затопотали шаги босых ног, над ступенями показались бритая голова с оттопыренными ушами и часть плеч в полосатой фуфайке.

— Виктор Куприяныч! — басом окликнул капитана матрос. — По ходу чепе у нас!

Он тряхнул лоскутом палевого окраса, столь модного в нынешнем сезоне, что даже Звягинцев об этом знал, Любава Котлубицкая давеча