class="p1">Однако следует отметить, что символы встречаются не только во снах, но и в самых разнообразных психических проявлениях. Существуют символические мысли и чувства, символические поступки и ситуации. Порой кажется, что даже неодушевленные предметы сотрудничают с бессознательным по части образования символических образов. Таковы многочисленные случаи, достоверность которых не вызывает сомнения, остановки часов в момент смерти их владельца. В качестве примера можно привести маятниковые часы Фридриха Великого в Сан-Суси, они остановились, когда император умер. Другие распространенные случаи – зеркала, дающие трещину, картины, падающие в момент смерти, или незначительные, но необъяснимые поломки в доме, в котором кто-то из обитателей переживает эмоциональный кризис. Даже если скептики отказываются верить таким сообщениям, истории подобного рода все равно возникают и множатся, и уже одно это должно послужить доказательством их психологической значимости.

Существуют символы, являющиеся по своей природе и происхождению не индивидуальными, а коллективными. Главным образом это религиозные образы. Верующий человек полагает, что эти образы имеют божественное происхождение, что они ниспосланы через откровения. Скептик заявляет, что они попросту придуманы. Не прав ни тот, ни другой. Скептик верно замечает, что религиозные символы и понятия в течение многих веков подвергались самому тщательному и вполне осознанному усовершенствованию. Равно справедливо утверждение верующего о том, что происхождение этих символов столь глубоко погребено в тайнах прошлого, что кажется очевидным их нечеловеческое происхождение. На самом же деле они суть «коллективные представления», берущие свое начало в первобытных снах и творческих фантазиях. Как таковые, эти образы представляют собой спонтанные проявления, а не преднамеренные изобретения.

В дальнейшем я постараюсь показать, что это обстоятельство имеет прямое и важное отношение к толкованию сновидений. Если вы считаете сон символическим, то, очевидно, будете интерпретировать его иначе, чем человек, верящий, что энергия мысли или эмоции известна заранее и лишь «переодета» сном. В таком случае толкование сна почти не имеет смысла, поскольку вы обнаруживаете лишь то, что было известно заранее.

Вот почему я всегда повторял ученикам: «Узнайте всё, что можно, о символизме, но забудьте всё, что вам известно, когда интерпретируете сон». Этот совет важен практически, и я взял за правило напоминать себе, что я никогда не смогу понять чей-либо сон настолько хорошо, чтобы истолковать его правильно. Я делаю это, чтобы проверить поток своих собственных ассоциаций и реакций, которые могут начать преобладать над неясной смутой и колебаниями пациента. Поскольку аналитику наиболее важно воспринять как можно более точно специфический смысл (т. е. вклад, который бессознательное приносит в сознание), ему необходимо исследовать сон весьма тщательно.

Когда я работал с Фрейдом, мне приснился сон, который может это проиллюстрировать. Снилось мне, что я дома, на втором этаже, в уютной гостиной, меблированной в стиле XVIII века. Я удивлен, потому что раньше никогда этой комнаты не видел, и мне интересно, на что похож первый этаж. Я спускаюсь вниз и обнаруживаю, что там довольно-таки темно, а само помещение украшено стенными панелями и мебелью XVI века, а возможно, и более старой. Мои удивление и любопытство нарастают. Я хочу увидеть, как устроен весь дом. Спускаюсь в подвал, нахожу дверь, за ней каменную лестницу, ведущую в большую подвальную комнату. Пол выстлан большими каменными плитами, стены выглядят совсем древними. Я исследую известковый раствор и нахожу, что он смешан с битым кирпичом. Очевидно, стены относятся к эпохе Римской империи. Мое возбуждение нарастает. В углу в каменной плите я вижу железное кольцо. Вытягиваю плиту вверх – передо мной еще один узкий марш лестницы, ведущей вниз, в какую-то пещеру, кажущуюся доисторической могилой. На дне ее лежат два черепа, несколько костей и немного битой керамики. Тут я просыпаюсь.

Если бы Фрейд при анализе этого сна следовал моему методу изучения специфических ассоциаций и контекста сна, то услышал бы очень длинную историю. Но боюсь, он отверг бы ее как попытку уйти от проблемы, которая в действительности была его собственной. Фактически сон представлял историю моей жизни, а точнее – моего ума. Я вырос в доме, возраст которого составлял двести лет, мебель была трехсотлетней давности, и к тому моменту моим важным духовным достижением было изучение философии Канта и Шопенгауэра. Величайшей новостью являлись труды Чарльза Дарвина. Незадолго до этого я все еще жил со средневековыми представлениями моих родителей, у которых мир и люди управлялись божественным всемогуществом и провидением.

Теперь же этот взгляд ушел в прошлое. Мое христианство сделалось весьма относительным после встречи с восточными религиями и греческой философией. По этой причине на первом этаже все выглядело таким темным, тихим и ненаселенным.

Тогдашние мои исторические интересы развились на основе первоначальных занятий сравнительной анатомией и палеонтологией во время работы ассистентом в Анатомическом институте. Меня увлекли находки ископаемых людей, в частности много обсуждавшегося неандертальца, а также весьма сомнительного черепа питекантропа Дюбуа[2]. Фактически это и были мои реальные ассоциации во сне, но я не осмелился упомянуть о черепах, скелетах и костях Фрейду, потому что знал, эту тему лучше не затрагивать. Фрейда не покидала мысль, будто я предчувствую его раннюю смерть. Он сделал этот вывод из того, что я выказал явный интерес к мумифицированным трупам, обнаруженным в так называемом местечке Блейкеллер, в Бремене, который мы вместе посетили в 1909 году[3], по пути на корабль, отправлявшийся в Америку.

Поэтому я и не захотел делиться с ним своими соображениями, особенно после столь поразившего меня случая, обнаружившего почти непреодолимую пропасть между нашими взглядами. Я не хотел терять его расположение и дружбу, раскрывая свой внутренний мир, который, как я полагал, показался бы ему довольно странным. Чувствуя себя весьма неуверенно, я почти автоматически солгал ему насчет «свободных ассоциаций», дабы избежать трудностей при растолковывании моего очень личного и столь ни на что не похожего внутреннего устройства.

Следует извиниться за этот довольно длинный рассказ о щекотливом положении, в которое я попал, рассказав Фрейду свой сон. Но это хороший пример тех трудностей, с которыми сталкивается всякий, кто занимается реальным анализом снов. Многое зависит от разницы в типе личности аналитика и анализируемого.

Вскоре я понял, что Фрейд ищет в моем сне какое-нибудь недопустимое желание. Тогда, чтобы убедиться в собственной правоте, я предположил, что черепа, которые я видел, могли относиться к некоторым членам моей семьи, чьей смерти по каким-либо причинам я мог желать. Идея была встречена с одобрением, но я не удовлетворился этим, по сути, ложным ходом.

Пока я попытался найти подходящие ответы на вопросы Фрейда, меня вдруг осенила мысль о роли субъективного фактора в психологическом процессе понимания.