но не сейчас, вон там слишком много любопытствующих на берегу. А пока вот что я решил, мы в столице пробудем совсем недолго, наберём труппу, там из-за конкурса много народу собралось, так что ещё номеров пять-шесть сможем обеспечить себе с новыми артистами. И двинем на юг, чтобы подольше сезон отработать, там и аренда дешевле. Вот такие у меня планы, что скажешь?

— Скажу, что ты мужчина и тебе, должно быть, виднее, как поступить. Скорее всего, ты прав и нам не стоит позориться.

— М, да! Ты точно не Адель! Или я слишком уж рьяно молился…

— Это о чём?

— Чтобы господь дал тебе разума столько же, сколько дал красоты. Вот, видишь, если усердно молиться, то…

Я не выдержала и брызнула на него водой, и тут же получила водопад на свою голову.

— Аделька! Если бы не твоя нога!

— В кусты бы утащил? Неси меня в фургон, молился он! Надо же, а я-то думаю, что со мной не так, поди ещё молился, чтобы я в тебя влюбилась без памяти? — начинаю смеяться.

— Это первое, о чём я молился, потом чтобы поумнела. Влюбилась?

— Нет! Молись ещё! — мы теперь смеёмся вместе. Уж лучше смеяться, чем краснеть от смущения, хотя страдаю от неловкости только я, а Гриша наслаждается. Он и без ответов уверен, что покорил меня.

— О, об этом ты не переживай, буду ещё усерднее молиться, а ты не вырывайся, мы с тобой номер делать собираемся, а в таких номерах, доверие прежде всего, — он вдруг поднял меня, встряхнул над водой и подкинул вверх, и под мой оглушительный визг сразу поймал.

Первый опыт совместной эквилибристики оказался весьма пугающим.

— Эй, хозяева! Примете на постой? Место есть? — над нашей поляной внезапно раздался такой звучный, густой глас, что даже Гриша вздрогнул от неожиданности. Пришлось короткими перебежками выбираться на берег, потом к моему фургону, а по дороге крикнуть Пе-Пе, чтобы спросил, кто к нам просится. Не хотелось бы лишних людей рядом. Но гостей это не волнует, четыре огромных цирковых фургона вкатили на нашу поляну.

Ближе к столице таких фургонов станет в разы больше. Конкурс и сто тысяч рублей — слишком лакомый кусок, чтобы отказываться и не рискнуть.

Глава 8

Продать нельзя оставить!

Гриша оставил меня в фургоне, а сам побежал к себе, штанишки менять, как он выразился. Быстрее переодеваюсь в сухое, но всё равно очень медленно, не хочется пропустить последние новости, а с другой стороны, не в том я виде, чтобы с кем-то знакомиться.

На поляне уже начались громогласные переговоры, новенький мужик не умеет тихо разговаривать. Или специально себе статус зарабатывает, как петух раздухарился в чужом курятнике. Гриша ему тоже не уступает. Кажется, у цирковых, как у аборигенов какой-нибудь пустынной местности существуют свои традиции в общении. Сгораю от любопытства, однако вмешиваться не хочу, вряд ли новые постояльцы уедут, а у нас уже кони выпряжены, перетаскивать фургоны не получится.

Но! Эту поляну мы не покупали, место шикарное, потому препятствовать подселению не можем.

Громогласный мужик выкрикнул последний аргумент:

«Тут уж, извини-подвинься, мил человек, всем места под солнцем надобно!»

На том и порешили. Я лишь тихонько сижу на ступенях своего дома, как Эли из Канзаса, и жду новостей от своего железного дровосека. Потому что незнакомец вдруг перешёл на шёпот, и разговор переключился очень оживлённое обсуждение чего-то архиважного.

Наконец, переговорный процесс завершился, и Григорий вернулся, вместо новостей огорошил:

— Адель, нам надо поговорить, но после ужина, сейчас, кстати, твою ногу посмотрит знахарка, у наших соседей есть старушка, в травах отлично понимает. Так что дня через три уже сможешь плясать со мной кадриль.

Я даже понять не успела о чём он сказал, как рядом нарисовалась пожилая женщина, седая, сморщенная, но с удивительно доброй улыбкой, а уж глаза…

Она не иначе когда-то в цирке выступала, не очень доверяю такого рода медицине, но нога, посиневшая и с отёком, и её вид вызывает у меня приступ панической атаки, даже не смотрю на неё. Надо как-то правильно забинтовать, а я боюсь доверить это дело Грише.

— Ах, красавица, меня Федорой кличут, а это та самая нога, вот так угораздило тебя в сезон-то! Считай, без заработка останешься, с такой травмой-то. Но не переживай, на третьи сутки плясать будешь со своим женихом.

Она так задорно взглянула на красавчика Гришу, что, кажется, я приревновала. М, да, что-то новенькое в моей жизни.

Федора подошла, долго смотрела, потом что-то невнятное прошептала и начала искать в сумке подходящее снадобье. Достала стекляшку с какой-то зелёной мазью и не спрашивая разрешения, принялась втирать, а я принялась скулить, вцепившись в руку Гриши, а потом и уткнувшись в его широкую грудь, не хочется взвыть от боли сиреной.

— Молодец, терпеливая. Всё, сейчас перевязку, и завтра ещё раз. А там посмотрим, нам теперь всё равно одним обозом ехать, — она очень ловко перевязала ногу отрезом ткани, ещё что-то пошептала и улыбнулась. — Ну вот и всё, ночью уж облегчение почувствуешь.

— С-спасибо! — всхлипываю, шмыгаю носом, нестерпимая боль начала отступать мгновенно, знахарка словно обезболивающее приложила. Но меня всё равно мутит, голова кружится, того и гляди свалюсь со ступеней.

Старушка, вполне довольная своей работой, улыбнулась. Подмигнула Грише и пошла в свой чёрный фургон точь-в-точь как у нашего беглого фокусника Капризова.

— Пётр с Захаром сейчас вернутся из таверны с ужином, и потом поговорим.

— О чём? О той тайне, что ты обещался мне раскрыть, в смысле за что тебя посадили?

— Э, нет! Тут дело иначе вывернулось, если решим уйти из цирка, то тебе и знать не обязательно.

— Ты противный!

— А ты как думала, пять лет с тобой бок о бок, не считая года в тюрьме, станешь тут противным.

Он довольный улыбнулся, снова легко поднял меня на руки и понёс под небольшой навес у грузового фургона, куда уже пришли наши гонцы с ужином.

— Ну что, други мои верные, есть у нас разговор, как вы уже успели почувствовать, простым он не будет!

— Ой, Григорий, начинаешь, как наш факир Капризов с загадок, говори, что там накумекали, с этим крикливым фазаном,