вернусь на свою родную землю, то потеряю свою славу, но моя жизнь будет долгой, и смерть для меня наступит нескоро[122].

Но судьба человека – и уж тем более сама Судьба – не высечена в камне. Те, кто совершает кошмарные поступки, навлекают на себя гибель «сверх того, что уготовано Судьбой», как замечает Зевс, когда сетует на то, что люди несправедливо винят богов в своих несчастьях[123]. Хотя боги и обладают властью отсрочить смерть любимца, стоит им это сделать – разверзнется сущий ад. Когда Зевс раздумывает, стоит ли спасать своего любимого сына Сарпедона, когда тому грозит смерть от руки Патрокла на поле боя, его жена Гера говорит[124]: «Что ж, вперед, но имей в виду, что остальные боги не будут к этому благосклонны. […] Кто-нибудь из них может тоже захотеть спасти одного из своих любимцев с поля битвы»[125]. В еврейской Библии Господь в качестве особой милости продлил жизнь Езекии на пятнадцать лет, но это был сугубо единичный случай[126]. Как заметил Гораций: «Смерть преследует того, кто от нее бежит». В Коране говорится[127]: «Ни одна душа не умирает, кроме как с дозволения Аллаха, в предписанный срок», хотя если это «предписанный срок», то почему требуется дозволение Аллаха?[128]

Как бы то ни было, определено ли наше время на земле или нет, в каком возрасте лучше всего умирать? Авраам умер «в старости доброй, престарелый и насыщенный жизнью». Повтор («в старости доброй, престарелый») указывает на то, что смерть в преклонном возрасте – Авраам дожил до 175 лет – весьма желательна[129]. Аристотель утверждал, что лучше умереть в старости, потому что так вы минимизируете дискомфорт, сопровождающий ваш уход из жизни. «Смерть в старости, – писал он, – безболезненна. Это происходит потому, что старые умирают, не испытывая мучительной боли, и отделение души происходит совершенно неощутимо»[130]. Правда? Звучит как-то противоречиво. Цицерон также придерживался мнения, что, когда смерть приходит к пожилым людям, она происходит в соответствии с законами природы, хотя его рассуждения скорее имеют философский характер, но не лежат в области физиологии[131]:

«[…] молодые люди, мне кажется, умирают так, как мощное пламя гасится напором воды, а старики – так, как сам собою, без применения усилий, тухнет догоревший костер; […] Именно это состояние мне, право, столь приятно, что чем ближе я к смерти, мне кажется, будто я вижу землю и наконец из дальнего морского плавания приду в гавань»[132].

Альтернативная точка зрения гласит, что лучший возраст для смерти – тот, когда вы находитесь в расцвете своих физических сил. В конце концов, как еще можно убедитьмолодых людей подвергать свою жизнь опасности, если не соблазняя их мыслью о том, что смерть прекрасна? Dulce et decorum est pro patria mori, «Сладостно и почетно – умереть за родину», – провозглашает Гораций. Впрочем, в другом месте он рассказывает, что бежал с поля боя, позорно бросив свой щит, так что вряд ли он сам был поклонником этой идеи, которая, к слову, существует уже сотни лет[133]. Спартанский поэт Тиртей в середине VII века до н. э. написал следующие волнующие стихи о преданности делу[134]:

Прекрасно, когда храбрец умирает, пав на передовой, сражаясь за свою родину. […] Потому что постыдно, когда старик, павший на передовой, лежит перед молодыми – седовласый уже и седобородый. […] А вот молодому все к лицу, пока ему еще присущ цвет юности. Пока он жив, он – чудо для мужчин и объект вожделения для женщин, и, пав на передовой, он красив[135].

Тиртей не доходит до того, чтобы утверждать, что тело прекрасного юноши так же желанно, когда оно мертво, но он подходит к этому крайне близко.

А может, лучше всего умереть тогда, когда твоя репутация на пике, особенно если последние годы твоей жизни завершатся чередой ошибок и катастроф? Цицерон размышлял над этим вопросом, когда рассматривал жизнь Помпея Великого в сослагательных формулировках. Умри Помпей за несколько месяцев до начала гражданской войны с Юлием Цезарем, к которой был совершенно не готов, ему не пришлось бы позорно бежать из Италии, он не потерпел бы поражение в битве, не попал бы в руки своих врагов и не умер бы бесславной смертью[136].

А может быть, – вот уж действительно удручающая мысль, – лучше умереть, едва родившись? Пророк Иов, чье имя стало нарицательным для обозначения человеческих страданий, желал быть перенесенным «из чрева во гроб»[137]. Мотив «лучше умереть, чем жить» нередко встречается в мышлении греков. Дядя Ксеркса Артабан, с которым мы уже встречались и который здесь, несомненно, является рупором Геродота, утверждал, что жизнь настолько опутана несчастьями и болезнями, что «смерть для человека – самое желанное избавление от жизненных невзгод»[138], [139]. В трагедии Софокла «Эдип в Колоне» хор дает такую невеселую оценку жизненной траектории:

Самое лучшее – вовсе не рождаться. Второе лучшее – родившись, как можно скорее отправиться туда, откуда пришел. Ибо когда ты видишь, как проходит молодость со всей ее пустой глупостью, остаются только неприятности и страдания – зависть, склоки, раздоры, битвы, кровопролитие. И в конце концов на долю человека выпадает старость – презренная, немощная, без общения, без друзей, и худшие беды ей составляют компанию[140].

Выражал ли здесь Софокл свою личную точку зрения? Вполне возможно, ведь, когда он написал эти строки, ему было около девяноста лет. Но многие ли греки согласились бы с ним? Родители Адмета[141], как мы видели, явно не согласились, они отказались пожертвовать сыну даже то немногое, что у них осталось от жизни[142]. Более того, тех, кто умирал преждевременно, называли «недозрелыми» и глубоко оплакивали. На их могилах ставили мраморный памятник в форме лутрофора – сосуда, используемого для ритуального омовения перед свадьбой. Он служил ярким напоминанием о том, что́ они упустили. Выражение «Аидова невеста» иногда использовалось для обозначения девушки, которая умерла, не успев выйти замуж[143].

Апулийский краснофигурный лутрофор, сосуд, использовавшийся для ритуального омовения, ок. 330 г. до н. э. Цифровое изображение любезно предоставлено программой открытого контента Getty

Смерть младенцев часто отмечалась в римских погребальных надписях[144]. Бедный Луций Валерий прожил всего семьдесят один день и скончался посреди ночи[145]. Должен ли был такой точный