мелькнула мысль. — Но перед этим накормит круассанами. Я, пожалуй, не против. Хотя есть ненулевая вероятность, что в начинке будут угрызения совести — ее или мои собственные».

Я уселся на продавленный диван и уставился в пустую стену. Деньги. Без них в этой стране ты — пустое место. Даже с даром мгновенной регенерации и членом, вызывающим профессиональную зависть у порноактеров.

«Итак, что мы имеем в сухом остатке? Стипендия на жратву — шесть сотен в месяц. Еще две сотни капает на бензин. Уже лучше, чем у среднего студента в России, но для Лос-Анджелеса — это уровень бедности. Нужен свой гешефт. Тренировки. Если наскрести хотя бы пять лохов по двести баксов за час, четыре раза в месяц... это выходит четыре штуки. Минус аренда церковного подвала — сотня. Минус топливо — еще сотня. Минус еда — две сотни. Чистыми — три с половиной куска. В месяц. Это больше, чем мать прежнего Джея зар абатывает за полгода, вкалывая сиделкой у капризных старух».

«Теперь по инвестициям. Биткоин. Пятьсот баксов сейчас — практически весь мой наличный резерв. Если старый кореш Джей Ти не накосячит, завтра у меня на кошельке осядет семь тысяч монет. А через несколько лет — состояние. Если, конечно, меня раньше не прист релят в Уоттсе или не заездит до смерти какая-нибудь голодная милфа. Второй вариант, если честно, выглядит более предпочтительным. По крайней мере, будет весело».

Я вытащил древнюю «раскладушку» «Моторола» и пролистал контакты. «Джей Ти (комп)». Нажал кнопку вызова.

— Йо, Дже-ей! — Голос в трубке звучал изумленно. — Ты чё, реально набрал? А я уж думал, ты зазнался после переезда в белые хоромы.

— Не дождешься. Слушай сюда. Ты в компах еще шаришь?

— Ну, шарить-то шарю... А чё конкретно интересует?

— Слыхал про биткоин?

Пауза. Потом Джей Ти заметно оживился:

— О-о, братан, ты туда же?! Я уже месяц форумы по крипте штудирую! Это же вещь! Цифровое золото, чувак! Хочешь взять?

— Хочу. Поможешь с оформлением?

— Без базара! Завтра в библиотеке колледжа пересечемся? У меня аккурат после обеда окно.

— Идет. И, Джей Ти... никому ни слова.

— Само собой. Крипта, она тишину любит. Как сварливая жена после скандала.

Я сбросил звонок. Первый шаг в светлое будущее сделан. «Цифровое золото, — мысленно усмехнулся я. — Звучит как название альбома рэпера, который никогда не выходил в офлайн».

Следующий номер в списке: «Мама». После трех длинных гудков трубку сняли, и я услышал усталый, но родной и теплый голос:

— Джей? Сыночек, как ты там устроился? Все хорошо? Никто не цепляется?

— Норм, мам. Обживаюсь потихоньку. Соседи тут... колоритные. Есть адекватные, есть экземпляры с тараканами в голове. Один дед на меня смотрит, будто я реклама средства от насекомых в его любимой церкви.

— Ты там поаккуратнее. Белые — они... ну, ты сам понимаешь.

— Мам, не все белые — исчадия ада. Мистер Дэвис был белым, а он мне помог.

— Мистер Дэвис — исключение из правил. А ты себя береги. И питайся нормально, не сиди на одних консервах.

— Я питаюсь, мам. В колледже кормят. Иногда даже съедобно.

— Вот и славно. И про Бога не забывай. Пастор Джонсон про тебя спрашивал. Велел передать, что ждет в воскресенье, если вырвешься.

— Приеду, мам. Обещаю.

— Люблю тебя, сынок.

— И я тебя, мам.

Я нажал отбой. «Любовь — это когда тебе звонят не затем, чтобы спросить, сколько ты заработал, а затем, чтобы узнать, поел ли ты. В Лос-Анджелесе о таком не спрашивают. Тут важно, во что ты одет и на чем ездишь. А поел ты или нет — никому не интересно».

Ровно в восемь я постучался в дверь дома слева. Мелисса открыла почти мгновенно, словно караулила у входа. На ней был струящийся шелковый халат оттенка выдержанного шампанского, под которым, судя по отсутствию линий белья, не было ровным счетом ничего. Волосы рассыпаны по плечам, на губах — мерцающий блеск. В воздухе витал коктейль из ароматов ванили, свежесваренного кофе и... едва уловимого запаха неуверенности.

— Джей! Милости прошу. Круассаны как раз подоспели.

Мы расположились на ее кухне — огромном пространстве с мраморными столешницами и барной стойкой, сверкающей хромом. Она наливала кофе, грациозно наклонялась за сахарницей, тянулась к салфеткам — каждое ее движение было мини-спектаклем, призванным заставить халат распахнуться и явить мне то ложбинку груди, то гладкий изгиб бедра.

Но я смотрел не только на тело. Я смотрел в ее глаза, когда она думала, что я отвлекся на круассан. В них плескалась не только похоть, но и липкий, въевшийся страх. Пальцы, сжимавшие чашку, чуть заметно дрожали. Она поправляла и без того идеально разложенные салфетки с нервной одержимостью.

— Мисси, — сказал я, отхлебывая отличный, надо признать, кофе, — у вас потрясающий дом. И круассаны просто тают во рту.

— Благодарю. Только дом великоват для одной. Дети живут с бывшим мужем, а я... предоставлена самой себе.

— Отчего же одна? Такая интересная женщина.

Она покраснела и поставила чашку на блюдце с тихим, но решительным стуком. На мгновение отвела взгляд в сторону, словно собираясь с духом, а потом заговорила — быстро, сбивчиво, будто прорвало плотину:

— Знаешь, Джей... мой супруг, бывший супруг, никогда не смотрел на меня так, как сейчас смотришь ты. Для него я была... элементом декора. Дорогой мебелью, которую задвинули в угол и забыли протирать пыль. Его интересовали исключительно молоденькие аспирантки с факультета, где он преподавал. А когда я пыталась его соблазнить, одеться покрасивее, он морщился и говорил, что я «уже не в том возрасте, чтобы выставлять напоказ свои прелести». И знаешь, что самое страшное? Я поверила. Два долгих года я жила с убеждением, что я — никому не нужная, отслужившая свой срок самка. Что мое тело — всего лишь оболочка для походов в супермаркет и подписания чеков на школьные обеды. Я стояла перед зеркалом и видела только изъяны: морщинки у глаз, намек на целлюлит, грудь, которая уже не смотрит