Он шёл размашистым шагом, плащ из тёмной кожи покачивался при каждом движении, лук выглядывал из-за плеча. Три охотника, встретившихся ему у колодца, посторонились, один из них кивнул с коротким «здорóво, Вик», и Марта видела, как этот кивок задел что-то внутри, потому что ещё больше двух месяцев назад те же мужики обходили бы внука Хранителя, как обходят бродячую собаку, с безразличием и лёгкой брезгливостью.

Она отвернулась от окна и села за стол, подперев щёку кулаком.

Всю жизнь мир вокруг неё строился просто и понятно. Она была красивой. Красивее любой девушки в деревне, и это знали все: от бакалейщика до старосты. Отец держал мельницу и солодовню, единственную на три деревни, и это делало их семью зажиточнее большинства, что тоже было известно всем. Два этих факта составляли фундамент, на котором стояла её маленькая вселенная.

Гарет таскался за ней с четырнадцати лет, таскал подарки, рычал на конкурентов, дрался с каждым, кто смотрел в её сторону дольше положенного. Вик, прежний Вик, робкий и рыхлый мальчишка с восторженными глазами, ходил за ней тенью, принося цветы и разные мелочи из леса, которые она принимала с небрежной милостью королевы, одаривающей подданного. Оба вились вокруг неё, соперничая друг с другом, и это соперничество было её инструментом, рычагом, которым она управляла с той интуитивной ловкостью, которая приходит к красивым девушкам раньше, чем умение читать.

Стоило Гарету обнаглеть, она оказывалась рядом с Виком на виду у всей деревни. Стоило Вику осмелеть, она холодела и поворачивалась обратно к Гарету. Оба плясали, не понимая мелодии, а она дирижировала, потому что могла.

Потом оба исчезли. Одновременно, будто сговорились.

Гарет сбежал к графу. Марта узнала от матери, которая узнала от жены бакалейщика, которая слышала от кого-то в таверне. Ушёл ночью, даже записки не оставил, исчез, как будто деревня выдавила его, как занозу.

Вик… Вик превратился в другого человека. Марта помнила момент, когда осознала это. Она шла по рыночной площади, он стоял у лавки Сорта с мешком серебрянки в руках, и когда их глаза встретились, она увидела в его взгляде абсолютное, бездонное равнодушие. Он смотрел на неё так, как смотрят на столб забора, мимо которого проходят каждый день и давно перестали замечать.

Первая попытка перехватить его, робкая, осторожная, с вопросом про мазь для матери, разбилась о вежливое «у Сорта купи», произнесённое на ходу, без замедления шага. Вторая, с пирогом, который она пекла полдня, специально выбирая лучшие ягоды, закончилась тем же «не нужно», сказанным ровным голосом, после которого она осталась стоять на дороге с корзинкой в побелевших руках.

Третья, публичная, у колодца, при свидетелях, была последней: «Мы никогда не ладили, Марта. И никогда не поладим». Каждое слово вбилось в память, как гвоздь в доску, и каждое жгло тем сильнее, что было произнесено без злости, без мстительности, без какой-либо эмоции вообще. Просто факт, высказанный человеком, которому безразличен тот, кому он адресован.

Впервые в жизни Марту отвергли, и отвергли так, будто она ничего не стоила. Девушка чувствовала себя униженной!

Первые недели обида кипела молча, выплёскиваясь в ночные слёзы, которые она давила в подушку, стиснув зубы. Потом обида мутировала в злость, а злость, в план.

Если прямой подход не работал, оставался непрямой.

Марта начала осторожно. С подруг, тех двух-трёх девушек, которые считали её своей приятельницей и охотно подхватывали любую тему для сплетен. За стиркой у ручья, за рукоделием на завалинке, за покупками на рынке, между делом, невзначай, с той небрежной интонацией, которая делает сплетню правдоподобнее любого факта.

«Вик какой-то странный стал, вы заметили? Раньше хоть здоровался, а теперь смотрит свысока, будто мы грязь под ногами. С тех пор как на охоту пару раз сходил, нос задрал выше крыши».

«А вы слыхали, что он в лес уходит на целые дни? И никто толком не знает, куда именно. Может, чужие заготовки таскает? Ольга жаловалась, что у неё силки кто-то обчистил на той неделе…»

«Странно всё это. Был никем, жил за дедовой спиной, а теперь вдруг охотник, травник и чуть ли не маг. Откуда такое берётся у деревенского парня? Может, он с кем-то связался? С графскими людьми, например, как тогда… А вы не забыли, как он своего деда чуть не погубил?»

Последний намёк был самым ядовитым, потому что касался прошлого прежнего Вика, его предательства деда и связи с людьми Райана де Валлуа. История, которую в деревне предпочитали не ворошить из уважения к Торну, но которая не забылась и ждала повода, чтобы всплыть.

Слухи расползались медленно, как масляное пятно по ткани, впитываясь в повседневные разговоры. Кто-то кивал, кто-то пожимал плечами, кто-то передавал дальше, добавляя от себя детали, которых Марта не закладывала, но которые росли сами, как сорняки на удобренной почве.

Первую неделю эффект был ощутимым. Косые взгляды в спину, когда Вик проходил по рыночной площади. Шёпот у колодца, стихающий при его приближении. Пара лавочников, которые обслуживали его чуть холоднее обычного, будто примеряли на себя новое отношение, как примеряют непривычную шапку.

Потом слухи начали глохнуть.

Первым их обрубил Фрам. Кузнец, чьего сына Вик лечил от перелома, стоял в таверне и слушал, как бакалейщик пересказывал очередную версию истории о «странных отлучках». Фрам молча поднялся, подошёл к бакалейщику и сказал одну фразу, негромко, но так, чтобы слышали все:

«Мой Карл ходит без лубка благодаря этому парню. Если кто-то имеет к нему претензии, пусть сначала научится делать то, что умеет он».

Бакалейщик заткнулся и больше историю не пересказывал.

Потом подключились охотники. Борг в тот же вечер, в той же таверне, при полном зале, коротко и внятно объяснил, что Вик — парень, который доказал себя делом, а кто считает иначе, может обсудить это с ним лично, на свежем воздухе, без свидетелей. Борг произнёс это таким тоном, от которого даже самые болтливые мужики притихли и уткнулись в кружки.

Охотники из Ольховых Бродов, заезжавшие по делам, открыто хвалили Вика за помощь на совместной охоте. Ярек, не умевший и не желавший скрывать эмоции, рассказывал каждому встречному о том, как «внук Хранителя альфу четвёртого ранга в одиночку уговорил уйти», и глаза его при этом горели таким восторгом, что сомневаться в искренности было невозможно.

Сира, молодая травница, при встрече с Мартой обронила мимоходом: «Вик проводил меня до мест сбора, когда я побоялась идти одна. Медведицу за полкилометра учуял и маршрут поменял, чтобы мы с ней не пересеклись. Ни денег не