кожей. Кровь выступила мгновенно, тёмная, густая, собираясь в ложбинке надреза алым зеркальцем, в котором отразилось серое осеннее небо.

Я вложил семечко в рану.

Овальная чёрная косточка с серебристыми прожилками легла в горячую плоть, и первое, что я почувствовал, был холод. Острый, пронзительный, будто к открытой ране приложили кусок льда. Он проник сквозь мышцу, добрался до сухожилий, коснулся кости, и на мгновение вся ладонь онемела, подарив ощущение, будто она вообще не принадлежит мне.

Потом семечко шевельнулось.

Движение было крошечным, едва уловимым, похожим на подёргивание сухожилия. Но я ощутил его всем телом, до последнего нерва, потому что это был первый импульс чужой жизни, зародившейся внутри моей плоти. Серебристые прожилки на поверхности семени вздрогнули, расправились и потянулись к краям раны тончайшими нитями, прозрачными и мерцающими, похожими на капиллярные сети, видимые только под увеличительным стеклом.

Нити коснулись живой ткани и вцепились в неё.

Пульсирующая и глубокая боль пришла следом, с ритмом собственного сердцебиения. Каждый удар пульса проталкивал кровь через рану, и каждая капля, коснувшаяся семени, вызывала маленькую вспышку серебристого света, видимую только мне. Семя впитывало кровь, обогащённую маной, и с каждым глотком корешки крепли, утолщались, врастали глубже в мышечную ткань.

Через минуту я аккуратно сжал пальцы, проверяя подвижность. Ладонь слушалась, хоть и с задержкой, болезненным натяжением в центре, где семечко угнездилось между слоями мышц. Разжал. Сжал снова. Пальцы двигались, хватка сохранялась. Ну вроде бы на моей боевой эффективности это не должно сказаться.

Я обработал рану мазью из каменного бархата, нанеся тонкий слой по краям надреза, стараясь не задеть область, где семя уже срослось с тканью. Мох-антисептик лёг поверх мази, и я обмотал ладонь полоской чистой ткани, затянув узел на тыльной стороне кисти.

Боль пульсировала ровно, ритмично, терпимая, похожая на тупую зубную боль, которая не мешает думать, но напоминает о себе с каждым ударом пульса. Я опустил руку и прислушался к ощущениям. Семечко сидело внутри ладони, как маленький якорь, и от него расходились волны тепла, едва ощутимые, похожие на лёгкое покалывание, которое бывает, когда отсиженная нога начинает оживать.

Через пару часов я размотал повязку и осмотрел ладонь.

Рана почти затянулась. Мазь сделала своё дело, края надреза сошлись, покрытые тонкой коркой подсыхающей крови. Припухлость осталась, лёгкое утолщение в центре ладони, как будто под кожей залегла маленькая горошина. Я нажал на неё пальцем и ощутил упругое сопротивление, мягче камня, твёрже мышцы, что-то среднее, живое и уже вросшее в ткань.

Система подтвердила:

Симбиоз: Фаза укоренения начата. Прогресс: 2%.

Состояние носителя: Стабильно. Расход ресурсов организма: Минимальный.

Начало длинного пути, который, я надеюсь, принесет мне пользу.

* * *

Следующие дни потекли привычным ритмом, и я старался не фокусироваться на ладони, хотя ощущение чужеродного присутствия напоминало о себе постоянно. Тёплое покалывание в центре руки, которое усиливалось при каждом прикосновении к дереву или земле, и утихало, когда я брал в руку металл или камень.

Утром второго дня я зашёл к Фраму забрать заказанные наконечники для стрел. Кузнец стоял у горна, раздувая мехи, его обожжённые руки двигались с практически механической точностью. Рядом с ним на табуретке примостился Карл — его старший сын, семнадцатилетний парень с рыхлым, добродушным лицом и одной ногой в кожаном лубке.

— Ещё болит? — я кивнул на лубок.

Фрам утёр лоб тряпкой и выдохнул сквозь зубы.

— Четвёртую неделю. Целитель говорит, кость срослась криво, нужно ломать заново и складывать как надо. Только он за это восемьдесят серебряных просит… Дорого. Дурень полез в собственный капкан, — он метнул на сына тяжёлый взгляд, — который сам же и поставил на лису за овчарней. Нога попала между дужек, кость хрустнула, и парень провалялся до восхода, пока я его не нашёл.

Карл опустил глаза, уши его полыхнули.

Я присел на корточки рядом с табуретом. Рука потянулась к лубку.

— Покажи.

Карл неуверенно размотал кожаные ремни. Голень под лубком распухла, кожа потемнела до синюшного оттенка, и при лёгком нажатии парень зашипел сквозь зубы. Система мигнула панелью, подтвердив то, что я ощупал пальцами: косой перелом малой берцовой, сросшийся с угловым смещением. Не критично, ходить будет, но хромота останется, если не исправить.

— Ломать не нужно, — сказал я, поднимаясь. — Но нужно размягчить костную мозоль и дать кости встать правильно. Я приготовлю состав, приду завтра.

Фрам уставился на меня с выражением, которое я уже привык видеть у жителей Пади.

— Ты ещё и кости лечишь?

— Мой дед лечит зверей, у которых кости толще твоей наковальни. Человеческая голень для его рецептов — пустяковая задача, — с едва уловимыми нотками сарказма ответил я на это.

Состав я приготовил вечером в мастерской Торна: вытяжка из коры железного дуба для укрепления стенок сосудов, измельчённый корень серебрянки для снятия отёка, толика болотной живицы для ускорения кровотока, и связующая основа из топлёного нутряного жира. Мазь получилась тёмно-зелёной, густой, с резким травяным запахом, от которого щипало в носу.

На следующий день я наложил мазь на голень Карла, зафиксировал правильное положение кости шинами из коры и перебинтовал. Парень терпел молча, только скулы заострились от боли.

— Три дня не вставай, — сказал я, завязывая последний узел. — Мазь менять утром и вечером. Через неделю лубок снимешь и начнёшь разрабатывать ногу.

Фрам стоял в дверях кузницы, комкая в руках закопчённую тряпку, и молча смотрел, как я собираю инструменты. Когда я проходил мимо, он перехватил мою руку и сунул в неё свёрток из грубой холстины.

— Наконечники. Двадцать штук, как заказывал. Денег не надо.

— Фрам…

— Не надо, сказал, — кузнец развернулся и зашагал обратно к горну, и его широкая спина была красноречивее любых слов.

* * *

На четвёртый день после вживления семени я обнаружил первые визуальные изменения.

Утром, разматывая повязку, чтобы нанести свежую мазь, я увидел их при боковом свете, пробивавшемся через щель в ставне хижины. Тонкие серебристые линии, расходившиеся от центра ладони к пальцам и запястью. Они шли под кожей, повторяя рисунок вен, но были светлее, прозрачнее, и проступали, только когда я сосредоточивал на них внимание, подпитывая восприятие маной через Усиленные Чувства. В обычном состоянии ладонь выглядела нормально, разве что припухлость в центре сохранялась, округлая и твёрдая на ощупь.

Я провёл пальцем по одной из линий, от основания безымянного пальца к запястью. Ощущение было странным, будто под кожей натянулась нить, тёплая и упругая, откликающаяся на прикосновение мягкой