со мной.

Потом он посмотрел на меня. Долго. Тяжело.

— А вы пойдёте в свои прежние покои, леди Элинария.

Я замерла.

— Значит, всё-таки решили?

— Я решил, что мне нужно увидеть, откуда начинается ваш позор. И что именно там так боятся спрятать.

Он сделал паузу, и в его глазах мелькнуло что-то новое. Не доверие. Но уже и не прежняя слепая враждебность.

— И на этот раз вы пойдёте туда со мной.

Глава 6. Замок, где ей не рады

До южного крыла мы шли молча.

Я, Каэлин, Тарвис и двое стражников. Не прогулка. Не сопровождение новобрачной. Конвой, в котором никто не делал вид, будто всё нормально. После вспышки брачной печати в малой зале воздух между нами стал другим. Более острым. Более настороженным. Теперь Каэлин смотрел на меня не как на просто неудобную жену, а как на загадку, которая уже начала отвечать раньше, чем ей задали правильный вопрос.

Южное крыло заметно отличалось от той части замка, куда меня поселили после свадьбы. Здесь было светлее, богаче, теплее. Большие окна, светлый камень, ковры мягче, шторы дороже. Коридоры пахли лавандой и воском, а не холодным железом. Значит, до скандала Элинария жила не как пленница. Её не держали в тени. Её сначала красиво одели для сделки, а потом так же красиво выставили на позор.

У дверей её покоев действительно стояла стража.

— Никого не впускали? — спросил Каэлин.

— Только леди Мирэну, милорд, — ответил один из стражников и тут же побледнел, поняв, что сказал это слишком поздно.

У меня внутри всё резко сжалось.

Каэлин медленно повернул голову.

— Когда?

— Утром. Незадолго до рассвета. Она сказала, что пришла за успокоительными каплями для леди-матери и что разрешение уже получено.

— От кого? — голос Каэлина стал совсем тихим.

— Она не уточнила, милорд.

Тарвис зло выдохнул сквозь зубы. Я ничего не сказала, но этого и не требовалось. Мы все подумали об одном и том же.

Каэлин открыл дверь сам.

Комната Элинарии была слишком красивой для той, кому в этом доме уже вынесли приговор. Высокий потолок с тонкой лепниной, светлые панели на стенах, ширма с вышитыми ирисами, туалетный столик, зеркало в серебряной раме, диван у окна, на котором лежала забытая шаль. Здесь жила не злодейка, не распутница, не безвольная дура. Здесь жила девушка, которую готовили быть украшением дома.

И кто-то уже успел здесь побывать.

Это ощущалось сразу. Не глазами — кожей. Как будто комнату старались оставить прежней, но дыхание у неё уже сбилось.

Я вошла медленно, оглядываясь по сторонам. На первый взгляд всё было безупречно. На второй — слишком безупречно. Нигде ни клочка бумаги, ни открытой шкатулки, ни небрежно брошенного письма. Всё убрано так чисто, будто хозяйка не жила здесь, а позировала.

— Слишком аккуратно, — сказала я.

— Это женские покои, — холодно ответил Каэлин. — Здесь и должно быть аккуратно.

— Нет. Здесь должно быть живо. А тут уже всё мёртвое.

Он промолчал, но Тарвис бросил на меня быстрый взгляд. Понял.

Я подошла к туалетному столику. Щётки лежали ровно. Флаконы с маслами — по размеру. Пудреница закрыта. На первый взгляд — порядок. На деле — следы чужих рук. Одну серебряную шпильку положили не тем концом. А если человек постоянно пользуется вещами, он кладёт их одинаково. Почти всегда.

— Кто убирал комнату после ночи? — спросила я.

— Две горничные и старшая камеристка вашей матери, — сказал Тарвис. — По просьбе семьи.

— Нет, — тихо сказала я. — Они убирали следы паники. А не обычный беспорядок.

Я выдвинула ящик столика. Пусто. Слишком пусто. Во втором — платки, ленты, перчатки. В третьем — украшения. Но без писем, без записных листов, без мелочей, которые женщина обычно прячет от других глаз. Я закрыла ящик и посмотрела на Каэлина.

— Кто-то вынес всё личное.

— Или Элинария ничего не писала, — отрезал он.

— Женщина, которая спрятала записку в подкладку свадебного платья, писала.

Я сказала это нарочно. Чтобы увидеть реакцию.

И увидела.

Каэлин застыл. Совсем немного. Но мне хватило.

— Какую записку? — спросил он.

Тарвис резко поднял голову.

Я медленно выдохнула. Скрывать дальше уже не было смысла. Не после вспышки печати. Не после лестницы и женского голоса. Я достала из внутреннего кармана аккуратно сложенный листок и протянула Каэлину.

Он развернул записку. Прочитал. Его лицо не изменилось, только взгляд стал ещё темнее. Потом он молча передал её Тарвису.

Старик прочёл и глухо произнёс:

— «Не верь женщине в чёрном бархате. Она уже погубила одну невесту».

В комнате стало очень тихо.

— Вы нашли это когда? — спросил Каэлин.

— Вчера. В подкладке свадебного платья. Потом — обгоревший клочок в камине комнаты, куда вы меня заперли.

— И сразу решили не говорить мне?

— А вы сразу решили мне верить?

Он шагнул ближе.

— Это уже не игра в остроумие, леди.

— А это и не игра. Это был мой единственный след. Я не собиралась отдавать его человеку, который первые часы после свадьбы смотрел на меня так, будто я сама себе надела синяки на шею.

Его челюсть напряглась. Он ничего не ответил, и это было честнее любых оправданий.

Тарвис тем временем уже осматривал комнату внимательнее. Подошёл к книжной полке, провёл пальцем по краю. На пыли виднелся прямоугольник — пустое место от вещи, которую недавно убрали.

— Здесь стояла шкатулка, — сказал он.

Я подошла ближе. Да. След был явный.

— Какой размер? — спросила я.

— Небольшая. Для писем, колец или личных записей.

— И её уже нет, — тихо сказала я.

Каэлин обернулся к стражнику у двери.

— Кто входил сюда после рассвета, кроме Мирэны?

— Никто, милорд.

— Значит, шкатулку вынесли до рассвета. Или она взяла её.

Я посмотрела на него.

— Вы всё ещё не хотите обвинять женщину из собственного дома?

— Я хочу доказательства, которые переживут не только