находки. Я же почувствовала почти злую ясность. Слишком много нитей теперь сходилось к одной женщине. Слишком много, чтобы всё ещё считать это совпадением.

Каэлин медленно положил перстень обратно на стол.

— Вы никому не показывали его?

— Нет, — быстро ответил Астен. — Только сейчас.

— Хорошо. Пока так и останется.

— Пока? — переспросила я. — Сколько ещё у вас будет «пока», прежде чем вы назовёте вещи своими именами?

Он посмотрел на меня так, будто хотел сказать что-то очень жёсткое. Но вместо этого спросил:

— А вы хотите, чтобы я прямо сейчас обвинил женщину из собственного дома в заговоре без полного понимания, кто за ней стоит?

Это был первый раз, когда он заговорил со мной не сверху вниз, а почти как с равной в опасности. Почти. Самую малость. Но я уловила.

— Я хочу, чтобы вы перестали делать вид, будто всё это просто череда неудобных случайностей, — сказала я.

Тарвис кашлянул.

— Милорд, есть ещё вопрос о брачной печати.

Каэлин резко сжал пальцы на спинке стула.

— Что с ней?

— Люди видели вспышку. Слухи уже пошли. Нужно либо объяснение, либо запрет на разговоры, что почти бесполезно.

Я машинально посмотрела на своё запястье. Серебряный узор сейчас не светился, но кожа вокруг него была тёплой.

— Что означает такая вспышка? — спросила я прямо.

Никто не ответил сразу. А потом Каэлин сказал:

— В старых хрониках она упоминается редко. Обычно — когда печать связывает не просто супругов, а две линии силы, которые слишком долго были разделены. Или когда один из супругов скрывает нечто важное.

Он произнёс последние слова слишком спокойно.

— Вы на что намекаете? — спросила я.

— Пока ни на что. Я просто повторяю написанное.

— Удобная привычка. Особенно когда не хочется говорить собственное мнение.

Астен перевёл взгляд с меня на Каэлина и обратно, будто не мог решить, кого из нас жаль больше.

— Есть и ещё одна версия, — тихо сказал Тарвис.

Каэлин резко поднял голову.

— Не надо.

— Надо, милорд. Уже поздно делать вид, что её не существует.

Я почувствовала, как внутри всё похолодело.

— Какая версия?

Старик смотрел не на меня — на брачный знак.

— Иногда печать вспыхивает так, если брак нужен древней клятве сильнее, чем людям, которые в него вступают. И тогда отказаться от союза позже почти невозможно. Даже если оба этого захотят.

Я медленно перевела взгляд на Каэлина.

Так вот что его так бесило с самого начала. Не только скандал. Не только навязанный союз. Ещё и то, что после обряда отступить уже нельзя. Вообще.

— Значит, это брак-приговор, — сказала я тихо.

— Следите за словами, — отрезал он.

— А разве я неправа?

Он подошёл ближе. Очень медленно. Остановился у самого стола.

— Неправы вы в том, что уже успели решить, будто понимаете силу клятв этого дома.

— Зато я уже понимаю достаточно, чтобы видеть: мне никто не собирался объяснять правду до тех пор, пока не стало поздно.

— Потому что правда — не игрушка для женщины, которая вчера ещё была готова опозорить два рода.

Я встала. Тоже медленно.

— А вот теперь слушайте вы. Я не помню ночь. Но я помню свой страх, когда очнулась. Помню следы на теле. Помню мёртвую Лиору. И вижу, как каждый раз, когда нити тянутся к Мирэне, вы становитесь не слепым — осторожным. Значит, вы уже знаете, что дело дрянь. Так хватит делать из меня единственную подозреваемую в этой комнате.

Он смотрел на меня в упор, и в этом взгляде была уже не ненависть, а тяжёлое, злое напряжение. Как будто ему не нравилось, что я оказываюсь права слишком часто.

— Я не делаю из вас единственную подозреваемую, — произнёс он тихо. — Я делаю из вас женщину, вокруг которой слишком много тайн.

— Потому что меня в них бросили.

— А может, вы сами в них живёте.

Я усмехнулась.

— Тогда нам обоим не повезло.

На секунду в комнате стало опасно тихо. А потом вдруг брачный знак снова вспыхнул. Сильнее, чем утром.

Боль ударила резко. Я сжала запястье и невольно охнула. В тот же миг Каэлин дёрнул рукав собственной рубашки. У него знак тоже светился.

Значит, он чувствует то же.

Тарвис побледнел. Астен отступил на шаг.

Свет был серебряным, но в самой середине узора на мгновение проступил тёмный, почти чёрный отблеск. И вместе с болью в голову ворвалось чужое видение.

Лестница. Каменная. Узкая. Чья-то рука в чёрном рукаве. Женский голос: «Она узнает слишком рано». Потом толчок. Резкий всхлип. И обрыв.

Я пошатнулась.

Каэлин оказался рядом раньше, чем я успела упасть. Его рука легла мне на локоть жёстко, почти грубо, но удержала. Мир качнулся, потом вернулся обратно.

— Что вы видели? — спросил он сразу.

Я подняла глаза. Слишком быстро. Слишком прямо.

— Вы тоже что-то почувствовали.

Это был не вопрос. По его лицу я поняла.

Он отпустил меня не сразу.

— Отвечайте.

— Лестницу. Чёрный рукав. Женский голос.

— Какие слова?

Я сглотнула.

— «Она узнает слишком рано».

Тарвис выругался шёпотом, очень старым и очень нецерковным словом. Астен окончательно побледнел.

— Это уже не просто вспышка печати, — сказал старик. — Это отклик памяти.

— Чьей? — спросила я.

Он посмотрел на меня так, что по коже пошёл мороз.

— Либо вашей. Либо той, кому это тело принадлежало до того, как вы стали… такой.

Повисла мёртвая тишина.

Я не дышала.

Каэлин тоже молчал. Но теперь молчание было совсем другим. Не злым. Не презрительным. Насторожённым до предела.

Он услышал. Все услышали.

Старик только что вслух признал то, что я сама боялась даже формулировать: со мной что-то не так. Не просто потеря памяти. Не просто шок. Что-то глубже. Страннее. Опаснее.

Первым заговорил Каэлин:

— На сегодня достаточно. Астен, вы останетесь в замке до моего приказа. Перстень — здесь. Никому ни слова. Тарвис,