и пуль, пока уже не съели от голода всех лошадей. Тимофей Цецюра, прознав про капитуляцию гетмана, предал Шереметьева - и бежал с частью казаков, оставив большинство своих воинов на погибель... Как того же Петро. И в конце концов воевода, не видя выхода, решился сдаться в плен ляхам – а те потребовали сложить холодное оружие… Делать нечего, сдали – понадеявшись на честное слово польских «рыцарей»! А те вновь предали – как только московские воины остались без сабель да бердышей, в табор их ворвались татары. Как сражаться с крымчаками с голыми руками?! Да все одно же пытались драться - но тех, кто оказал сопротивление, татары расстреливали из луков, секли саблями... И вязали всех, кого заарканили и кто сдался, чтобы после продать на невольничьих рынках.

Так Петро и стал татарским, а затем и турецким рабом…

Вот историю Даргана Семён знал не так хорошо. Горцев-черкесов на галере было заметно меньше, чем братьев-славян, а их язык практически никто не разумел. В свою очередь Дарган также едва ли понимал русскую речь, и объяснялся с товарищами по несчастью знаками. Но он был христианином - так как старался креститься во время короткой молитвы... А история рабства у всех черкесов примерно одна и та же - налетят татары внезапно на окрестности какого поселения, и всех, кто вокруг его на земле трудится, заарканят... Иль порубят, коли какой черкес зачнёт драться.

Разве что горцев везут на продажу в прибрежные турецкие крепости или в Азов...

Глава 15.

Звезды... Звезды в ночном небе над морем (коли не штормит) - вот одна из немногих отдушин для Семена, что позволяют ему держаться, не скатываясь в черную, безразличную скорбь. Ведь ночью гребцов заставляют работать веслами лишь в исключительных случаях, в основном же галерные рабы по ночам спят... Но если стоит ясная погода, Семён всегда пытается урвать хоть небольшой кусочек ночи прежде, чем провалиться в морок сновидений.

И сегодня именно такая ночь - ясная, тёплая, без всякой качки. Разве что луна отправилась на перерождение - но это и к лучшему: "солнце мертвых" Орлов никогда не жаловал...

А вот когда смотришь на непроглядно чёрный небосвод, украшенный лишь серебром звёзд, россыпь которых столь ярко светит в небе именно над морем... В эти мгновения душу невольно наполняет благоговейный трепет перед величием Творца, создавшего столь совершенную красоту! В эти мгновения можно даже позабыть, что угодил в неволю, что вся твоя жизнь - на гребной скамье, прикованным к галерному веслу... И в эти мгновения кажется, что твоя молитва, устремленная к Небесам, все же достигнет Создателя - и всемилостивый Господь ответит не неё, дарует освобождение от рабских оков и спасение из полона магометян...

- Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое...

Семен с детства знал совсем немного молитв - но теперь с жаром повторял их одну за другой каждую ночь... Чтобы после сбиться на столь же жаркую мольбу, обращенную к Богу - когда слова идут из самого сердца, а ты сам словно бы беседуешь с Творцом. Вот и теперь отчитав все, что помнил, Орлов горячо взмолился:

- Господи Иисусе Христе, помилуй нас, грешных! Помоги нам с Петром и Дарганом, и прочими полонянниками освободиться из полона турецкого! Помоги обрести свободу! Помоги, пожалуйста, помоги...

В очередной раз в голову закралась мысль дать обет - если Господь освободит его, то постричься в монахи. Фёдор когда-то слышал о том, что оказавшиеся в самых безвыходных ситуациях воины давали такие обеты - и ведь выживали! Как, например, во время "Азовского сидения" казаков, когда турки обложили крепость несметным войском и разрушили все её укрепления из больших пушек и мортир. Так, что от старого замка фрязей остались лишь каменные завалы да наспех насыпанные донцами земляные валы. Многие казаки тогда дали обет постричься в монахи, коли уцелеют... И ведь не было среди них малодушных, кто отказался от своих слов, когда турки все же сняли осаду.

Но сам Семён все никак не решался дать подобный обет - ведь однажды он уже пообещал себе воздать поганым за все те лишения и скорби, что натерпелись русские люди от татар и турок! Впрочем, разве можно просить Господа о помощи и милости, коли сам замыслил месть?! Нет, это лицемерие и обман... А потому, в очередной раз обратившись к Богу с горячей мольбой, Орлов по наитию попросил:

- Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешнаго! Господи, помоги мне освободиться из полона... И тогда я положу жизнь свой на то, чтобы выручать добрых христиан из полона магометанского! Буду выручать из неволи подобных мне несчастных... И не пожалею живота своего за то доброе дело! Услыши мя, Господи и помилуй! Обет даю - коли выберусь из турецкой неволи, буду спасать полонянников, покуда жив!

- Что - опять молишься, урус?!

Ахмед подкрался к Семёну едва слышно - так, что погрузившийся в молитву гребец не смог заприметить турка. Впрочем, вору и положено красться так, чтобы его не слышали...

Орлов, не желая обострять, коротко и правдиво ответил - надеясь, что вредный осман от него отстанет:

- Молюсь.

Но похоже, надежды Семена были напрасны. Неестественно весёлый (неужели ещё не все запасы мака выкурил в плавании?) Ахмед коротко хохотнул - после чего ядовитым, полным презрения голосом принялся напыщенно вещать:

- Ты неправильно молишься, урус, потому-то Аллах тебе и не помогает! Тебе нужно принять ислам, вот тогда-то твои страдания окончатся. Думаешь, Ахмед всю жизнь был Ахмедом? Нет! Я родился в валашском княжестве и родители крестили меня, нарекли Александром. И я также был галерным рабом - также, как ты! Но теперь я свободен и жизнь моя напоминает сладкий мед... По сравнению с твоей участью, урус, так точно сладкий мед!

Ахмед с издевкой хохотнул, легонько пнув Семена в плечо носком загнутого тапка-бабуши. Орлов даже не заметил - в неволи чувство собственного достоинства давно уже перестало его волновать, и гордость осталась позабыта... А пинок - что пинок? Это не удар кнута, плюнуть и растереть!

Зато признание Ахмеда крепко разволновало Семена. Последний, к слову сказать, внешне вылитый осман - чернявый и кареглазый, столь сильно загоревший на солнце, что от природного турка и не отличить... Конечно, Орлов знал, что среди осман на флоте хватает и принявших ислам греков, и албанцев; последние особенно охотно шли в абордажные команды, тот же Юсуф -