— Я меняю решение, — новый повелительный жест и гайдуки отпускают Бутурлина. — Передай своим воеводам, что я согласен на перемирие. Вопрос о переговорах с вами будет решён позже.

— Осмелюсь просить тебя, ваше величество, — как будто ему только что не крутили руки, обратился к королю Бутурлин, — до конца перемирия отложить казнь воевод, для которых приготовлены колы. Дабы если случится обмен пленниками, мы меняли равных на равных.

Король готов бы вскипеть, однако Сапеге удалось успокоить его. Не желая отвечать наглецу, Сигизмунд вскочил в седло, развернул коня и умчался прочь из осадного стана. Свита и гусары охраны едва поспевали за ним.

— Уберите эти чёртовы колы, — велел Сапега, как только король покинул его лагерь, — его величество отменил казнь воевод.

Хоть это и было не так, никто не возразил великому канцлеру литовскому. Король уехал, а почти всесильный магнат остался и в своём лагере он хозяин, что говорит, то и следует делать.

— А с гонцом московским что делать? — спросил у Сапеги командир гайдуков.

— Он должен передать согласие короля на перемирие, — тоном, каким обращаются к малым детям или скорбным разумом, ответил ему тот, — вот пускай и возвращается в Смоленск.

У Бутурлина отлегло от сердца. Он до сих пор не чувствовал земли под ногами — в любой момент по приказу Сапеги его могли отправить к Ляпунову с Михаилом, а в Смоленск поехал бы ляшский гонец. Из тех, кого не особо жаль, ведь судьба его после пленения Грани была решена. Однако Сапега не был глупцом и самодуром, понимал, что с московитами придётся договариваться. Воевать с ними теперь выходит себе дороже. Осталось только доказать это королю.

Воинскую раду Сигизмунд назначил на вторую половину следующего дня. В его домике, который после короткой, но яростной схватки привели в полный порядок, снова собирались все значимые для осады Смоленска люди. Вот только теперь к ним добавился спаситель короля Александр Балабан, к чьим советам Сигизмунд охотно прислушивался. А все знали, кто говорит его устами. Именно поэтому прежде чем отправиться на раду, Сапега встретился с Жолкевским, чтобы до начала сложных переговоров понять его позицию.

Польный гетман её и не скрывал.

— Уходить надо, — решительно заявил он. — Прогадили мы всё, и я первый.

Сапега решил, что Жолкевский впал в жестокую меланхолию после двух подряд поражений от московитов. И если под Клушиным была почти победа, то сегодня у стен Смоленска он дважды получил по носу, да ещё так обидно. От московитских пушек он потерял гусар едва ли не больше, чем под Клушиным и во время следующей атаки. Даже то, что племенник гетмана спас короля и теперь стоит у того за плечом, мало что решал в грядущей карьере Жолкевского. Она стремительно катилась под откос.

— Я не считаю, что всё настолько фатально, — примирительно ответил ему Сапега, — и великому Александру приходилось терпеть поражения на реке Гидасп и при Политимете. Не бывает полководцев, кто выиграл бы все битвы.

— Московитский сопляк пока ничего не проиграл, — заметил явно польщённый сравнением Жолкевский.

— И в этом его слабость, — кивнул Сапега. — За одного битого двух небитых дают, сами же знаете, пан гетман. Рано или поздно он зарвётся и падёт. Но дело не в московитском воеводе. Весь этот поход был ошибкой. Нам нечего делать в Москве. Стоило разве что поддержать моего кузена, который пытался посадить на московский трон нового царька.

— Это стоило сделать, как только мы упёрлись здесь, — согласился с ним Жолкевский. — Смоленск не сдался и пришлось садиться в осаду, а для этого у короля слишком мало пехоты и слишком много кавалерии. Гусарам и панцирникам нечего делать под стенами города.

— Кто мог знать, что воевода Шеин окажется так дикарски предан московскому трону, — пожал плечами Сапега. — Как будто ему всё равно кто сидит в Кремле, главное служить ему.

— Воистину преданность сродни животной, — поддержал его Жолкевский, — а не осмысленной человеческой.

— Главное, пан гетман, — подвёл итог их комплементарной беседе Сапега, — что мы стоим на одной позиции. Так будет проще вести с его величеством диалог на воинской раде.

— Я переговорю со своим племянником, — заверил его Жолкевский, — чтобы он исподволь советовал его величеству отступить от Смоленска. Главное, как эту идею ему подать. Потерять лицо он не захочет, а пока уход от Смоленска без решающего сражения будет стоить нашему королю репутации.

А вот над этим вопросом Сапега думал не первый час. Лишиться лица для монарха — это лишиться всего, в том числе уважения собственных подданных. Ушедшего без битвы, пускай и проигранной, от стен города правителя-полководца такие подданые, как поляки и литовцы, уважать никогда больше не будут. Не тот народ населяет эти земли. Даже угробь он армию в проигранном сражении, пусть бы и в тысячу раз худшем чем при Клушине, репутации его это нанесёт куда меньше вреда.

И на этот вопрос не было ответа ни у Жолкевского ни Сапеги. Ни, честно говоря, и у самого короля.

Не был Сигизмунд таким уж самодуром, и не уводил войска от стен Смоленска именно по этой причине. После такого он мог только отречься от трона и покинуть это проклятое королевство, которым непонятно как править. И вообще можно ли это делать? Он уже подумывал об отречении, однако как настоящим монарх смотрел в будущее, а ему ещё нужно обеспечить трон для сына Владислава. Но кто сказал, что это должен быть именно польский трон? Быть может, московиты с их дикарской преданностью тому, кто сидит в столице, лучше подойдут для него? Да и личная уния двух государств сделает Сигизмунда едва не сильнейшим монархом на востоке. Больше земель тут только у турецкого султана. Он долго обдумывал это решение, и понял, что иного выхода у него нет.

И потому, когда воинская рада собралась, Сигизмунд огорошил всех заявлением, которым, собственно, открыл её.

— Паны офицеры, — произнёс он, — я решил предоставить Смоленск его судьбе. Мы снимаем осаду.

В тесноватой комнате, куда набились офицеры, повисла ошеломлённая тишина. Слышно было как офицеры переминаются с ноги на ногу, хмыкают, как скрипит кожа их поясов и сапог.

— Смоленск слишком мелкая цель для Aquila Polonica,[2] — продолжил Сигизмунд. — Нашей целью была и остаётся Москва. Оттуда к нам шлют письма, в которых готовы признать королевича Владислава своим царём, закрепив таким образом унию трёх восточных государств под сенью нашего скипетра.

Снова тишина, нарушаемая только дыханием офицером да скрипом кожи, хотя, кажется, большинство из них перестали дышать