Конечно, нам удалось застать врасплох польскую кавалерию на том берегу Днепра и основательно проредить гусар с панцирниками огнём из пушек. Идею огневого мешка я взял из прошлой моей жизни. Когда-то на военной кафедре из меня готовили офицера-артиллериста, какие-то знания с той поры остались в голове, да и обновил кое-что на полигоне. Только общие понятия, однако таким талантливым пушкарям как Паулинов с Валуевым этого хватило. Они ухватились за мои идеи и развили их, нанеся ляхам потери едва ли не большие, чем при Клушине. И ведь там мы дрались целый день почти до заката, а тут уложились немногим больше чем в полчаса.

Однако большая часть ляхов ушла. Атака из леса поместной конницей из бывших дворян на службе самозванца и рязанцев, которые подошли так удачно, а главное их прохлопали наши враги, нанесла разбитому ляшскому воинству урон. Но не столь уж великий. Это был скорее щелчок по носу, хотя, как доносили разведчики, удалось сильно потрепать панцирных казаков. Но главная сила польской армии, гусария, вышла из этого боя почти без потерь. Слишком уж дисциплинированы они и быстро пришли в себя после неожиданной атаки.

Главная же, самая дерзкая затея закончилась не просто неудачей, а полным провалом. Едва завершились переговоры с немцами, как в наш стан примчался на взмыленном, почти загнанном коне дворянин из отряда, которым командовали Ляпунов, Бутурлин и Иван Шуйский. Он свалился с седла и распростёрся в пыли, то ли сил встать не было, то ли не хотел в глаза мне глядеть. Не хватало только сакраментального «Не вели казнить, вели слово молвить», однако так говорили только царю, и если бы дворянин выпалил нечто подобное, пришлось бы его весьма грубо одёрнуть.

— Вставай, — велел ему я, — и говори, что за вести принёс, раз коня загнал.

— Отряд наш поражение потерпел, — хриплым голосом выдал дворянин, поднимаясь на ноги. — Ляпунов с Бутурлиным убиты или к ляхам в плен попали. Князь Иван людей из жигимонтова стана увёл, теперь ищет переправу, а после к тебе на соединение пойдёт.

Но ещё худшие принёс гонец из Смоленска.

— Перед стенами, — сообщил он, — так чтобы наши пушки не добили, ляхи виселицы поставили. На них повесили дворян наших из полонённых. А рядом с теми глаголями два кола уложили.

— Много дворян повешенных? — спросил я у него.

— Пересчитали уже, — ответил гонец. — Два десятка и ещё трое.

Я отпустил его обратно в город, сам же велел готовить войско к выступлению. Быть может, Ляпунов с Бутурлиным не такие уж важные фигуры, однако я должен хотя бы попытаться их спасти.

— Куда выступаем? — спросил у меня вернувшийся с переговоров Хованский.

— В Смоленск уходим, — ответил я. — Теперь если бить, так уж из города. На этом берегу нам делать нечего.

Однако воевать я больше не собирался. Надо попытать счастья в переговорах. И если уж они не достигнут успеха, тогда придётся думать, как разбить Жигимонта так, чтобы он уже точно позабыл путь к нам надолго. Лучше бы, конечно, навсегда.

Снесясь с городом, быстро наладили переправу, и через пару часов первые всадники поместной конницы уже входили в Смоленск.

Надо сказать, город вызывал почти те же чувства, что и разорённая ляхами Вязьма. Не как Дорогобуж, конечно, однако всё равно приятного мало. Несмотря на обозы с продовольствием, которые шли теперь из Москвы регулярно, люди в Смоленске больше походили на призраков или блокадников с фотографий военных лет. В чём душа держится непонятно, а ведь они ещё и воевать умудрялись. На их фоне сытые, давно уже не знавшие голода стрельцы, дети боярские и наёмники выглядели просто вызывающе. На них смотрели совсем без восторга, как на освободителей, которые пришли слишком поздно. Когда убит муж, брат, отец, умерли с голодухи дети, а у выживших ноги подкашиваются от бескормицы. Немой упрёк этот видно было во взглядах, что кидали на них смоляне.

Тот же упрёк я увидел во взгляде воеводы Шеина, к кому в избу[1] я пришёл первым делом. Он принял меня с виду приветливо, однако упрёка во взгляде не утаил, да и не пытался.

— Долгонько шёл ко мне на выручку, Миша, — заявил Шеин. — Тяжко нам пришлось, пока тебя ждали.

— Много всего было по дороге, Михаил Борисыч, — со всем уважением ответил я. — Мог бы прийти раньше, да войско бы только положил под стенами, а тебе не помог.

— Может и так оно, — пожал плечами смоленский воевода, — а может нет, то уже только Господу единому ведомо. Ты садись, Миша, да расскажи, как дальше ляха воевать станем.

— Если всё по-моему выйдет, — решительно заявил я, — то не станем. Переговоры хочу начать.

— Как переговоры? — удивился Шеин. — Какие ещё переговоры с окаянными? Всех их к ногтю надо, передавить, как тараканов, вот моё тебе слово воеводское.

— Можно и передавить, — кивнул я. — Да только всех не передавишь. Уйдут к себе, и только. Мы же большой кровью это купим. Ляхи, прости уж, Михаил Борисыч, себе такое позволить могут, а мы — нет. У нас в Калуге ещё враг сидит.

— И литовские люди при нём, — напомнил мне Шеин.

— Вот ежели мы тут королевское войско разобьём, — спросил у него я, — куда подадутся те, кто в живых останется? Домой или в Калугу, к царьку?

— А ежели король уйдёт, — спросил в ответ Шеин, — то куда?

Вопрос резонный и ответ на него мне совсем не нравился.

— Надо переговоры начинать, — упрямо гнул своё я. — Видел глаголи, воевода? Это мои люди пытались Жигимонта взять. Не удалось. А колы поставили явно для Ляпунова с Бутурлиным. С их казнью ляшский король решил не торопиться.

— Там им самое место, — отмахнулся Шеин. — Оба перемётчики те ещё. Камыш под ветром, а не люди.

— Других нет сейчас, — мрачно заметил я. — Приходится воевать теми, кто остался. Да и рязанские и бывшие калужского вора дети боярские не пойдут за нами, если не спасём воевод. А вовсе без конницы воевать с ляхами не получится.

— Ты, конечно, воевода теперь поглавней меня будешь, Миша, — с сомнением проговорил Шеин, мне явно не удалось убедить его, — да только слово моё ты слышал. Я против переговоров с ляхами.

— Мог бы обойтись без них, — заверил я его, — обошёлся бы.

Он лишь отмахнулся от моих слов. Скверный у нас разговор вышел. Но выбора у меня и правда не было. Ляпунова с Бутурлиным надо выручать.

[1]Приказные избы (воеводские избы, съезжие избы), в Русском государстве в 16 — начале 18 вв. органы местной государственной власти при городовых воеводах. Находились