там могли написать барышни, учившиеся у Софроницкого: они сыграли, он сделал замечания, что-то показал сам за роялем, дал задание и отпустил до следующего раза. Ради этого не стоило браться за перо.

Иное дело – Никонович. Он, без преувеличения, приподнял завесу над бездной, обнажил глубинную тайну личности Софроницкого.

Никонович показал, что жизнь, не соприкасающаяся с творчеством и распадающаяся на бытовые мелочи, прием посетителей, хождение по гостям (для Софроницкого – как хождение по мукам), жизнь, включающая в себя столь же мучительный (рядом нет рояля) отдых в пансионате, запуск игрушечного кораблика и прочие развлечения, – такая жизнь вызывала у Владимира Владимировича страдание. Была для него экзистенциальной драмой.

Поэтому отношения с близкими ему часто хотелось взорвать, сломать, исковеркать, как детскую игрушку. В этом тайна его близости Достоевскому, угаданная Никоновичем. Никонович показывал Софроницкого через Федора Михайловича, воссоздавая психику Владимира Владимировича по той же модели, которую выбрал Достоевский для характеристики своих героев со всеми их поведенческими парадоксами, истерикой и нервными срывами.

«Он нервно заходил по комнате, раскуривая папиросу. Молчание было долгим. Позвали к ужину. За ужином он продолжал молчать, изредка испытующе поглядывая на меня. “Какой сегодня тоскливый вечер. Ну что же вы все молчите? Неужели нет больше ничего интересного рассказать?” Снова принялся ходить – из кухни в коридор и обратно. “Вот я с вами познакомился, теперь вам со мной уже неинтересно. И мне уже не так интересно. Раньше я играл в музее и думал: где-то в темноте сидит этот самый Никонович, который обо мне написал, и слушает. Такой, знаете ли, таинственный, загадочный Никонович, слушает и что-то представляет себе: всякие там ассоциации с Блоком, так все романтично. Я даже специально играл для этого Никоновича и думал: какой он может быть? А теперь все так обыденно, неинтересно – вот сидим, пьем чай, слушаем “последние известия”. Мы с вами напрасно познакомились, издали всегда лучше”».

Это – из воспоминаний, наугад выбранная страничка. Далее Никонович признается: «Трудно представить, как после сердечности, откровенности, доброжелательности первых двух встреч меня ошеломил этот разговор. Я попытался было что-то сказать, но каждое мое оправдательное слово все больше и больше раздражало его. Сердце сжалось в комок: ну вот, конечно, этого давно нужно было ожидать: разве я могу быть чем-то интересен такому человеку? Я стал быстро прощаться. У дверей – снова любезно-отчужденное рукопожатие: “Всего хорошего, звоните”».

Никонович поражен, смят и раздавлен: «Как все неожиданно! И какова же причина этого поворота? То, что ему со мной скучно, – неудивительно, но, судя по тону – говорит обо мне в третьем лице, называет по фамилии, – я его еще чем-то обидел, сильно раздражил».

Он пытается доискаться до причины: «Но чем, чем? Около недели я мучительно задавал себе этот вопрос. Переживал происшедшее ужасно. Сейчас с улыбкой вспоминаю об этом – ведь потом иногда бывало и гораздо острее, – а тогда мне было не до шуток!»

И вот наконец разрядка, совершенно неожиданная, обнадеживающая, окрыляющая: «И вдруг в конце недели вечером телефонный звонок. “Добрый вечер. Это я. Вы меня узнаете? Я все-таки думал, что вы лучше ко мне относитесь. Что же вы столько дней не звоните? Что вы сейчас делаете? Приезжайте немедленно”».

Какой же из всего этого вывод, итог психологического анализа? «Только хорошо узнав его, я понял смысл этой “ссоры”. Опять из области “Достоевского”. Испытание на “прочность любви”. Если вы действительно хорошо к нему относитесь – значит, не страшна никакая размолвка. Наоборот, даже полезна. Человек лучше всего познается в конфликте. Если естественного повода для него нет, нужно создать искусственный. Плюс к тому, конечно, просто плохое настроение в тот вечер. Сколько раз потом мне приходилось наблюдать эту черту: вне конфликта нет движения, жизни, происходит привыкание, омертвение, застой. Когда долго все спокойно, совершенно невыносимо жить. Всегда должно быть трудно».

Может быть, самая точная фраза в этих рассуждениях: «…совершенно невыносимо жить». Как ее пропустила цензура! Наверняка особо не вчитывалась в то, что там эти музыканты пишут, иначе бы сразу вычеркнула, а то и весь мемуар пустила бы под нож. Ведь фраза-то экзистенциальная, в духе Сартра и Камю, несовместимая с общепринятым мировоззрением. Это что же получается: мы тут мостим дорогу к коммунизму, приближаем светлое будущее, а кому-то совершенно невыносимо жить. Кто-то «Достоевского» здесь разводит.

«Я слышал от людей, хорошо знавших его с юности: вот как будто все идет исключительно хорошо, горизонт безоблачен, жизнь складывается так счастливо, во всем только удачи – серия изумительных концертов, вокруг безграничное преклонение, безмерная любовь и непритворный восторг близких, сам, кажется, всем и всеми доволен, и вдруг – взрыв: “Все ужасно, меня никто не любит, концерты мои никому не нужны, страшная тоска, одиночество”. Благополучие проваливается в бездну. Окружающее накаляется добела. И вправду все становится плохо. Потом понемногу успокаивается. И вновь завоевание гармонии».

Поистине мы с Андреем читали эти воспоминания, как молодежь времен Гете читала «Страдания молодого Вертера». В тогдашней художественной литературе мы подобных откровений не находили (может, плохо искали?), а здесь – пожалуйста: «Знал, что близких в эти минуты мучает. В этом одна из причин того, что близкими делал немногих. Компенсация же – огромная, непреодолимо притягивающая к себе любовь и трогательная забота. Ими все ломал. Знали: с ним ведь как с обычным человеком нельзя. Всегда все отдавал другим. Себе ничего. В этом испытывал постоянную потребность. Отдавать – истинное благо, смысл существования. Для близких – мучительный кумир. Сам заражал мучениями. Мучениями любовь к нему лишь возрастала».

И вновь тот же вывод, тот же отсыл если не к Сартру и Камю, то к Достоевскому: «Бессознательно же изживалось многое от великого Федора Михайловича. Главное от него: чем хуже, тем лучше; страдание необходимо; без боли полного счастья нет».

6

Вторым откровением после мемуаров Никоновича стала для нас его появившаяся тогда пластинка со Скрябиным.

Появившаяся тоже как-то незаметно, без особого шума, среди прочих пластинок, кои мы скупали тоннами, совершая привычные обходы: магазин пластинок на улице Кирова (бывшей Мясницкой), второй торговый ряд ГУМа, выходивший на проезд Сапунова, второй же этаж небоскреба на Новом Арбате (первый этаж – шлягер и попса).

На этой пластинке были и сонаты, и прелюдии, и мазурки, и прочие миниатюры. Мы прослушали ее раз двадцать, совершенно ошеломленные. Впечатление было такое, что это играет сам Софроницкий. Не то чтобы Никонович ему подражал и в его игре угадывалась манера Софроницкого, отдельные особенности фразировки, те или иные штрихи и детали – такое бывает часто.

Но