видели тебя насквозь, самая светлая улыбка. У нашего сына была такая же улыбка, такие же глаза.

Они и сейчас есть. Они прямо здесь, смотрят на тебя с любовью, которой ты не заслуживаешь, думаю я, но умудряюсь проглотить эти слова.

— Что такая милая девушка делает здесь, таскаясь повсюду с этой тварью?

Будничная жестокость ее внезапного вопроса лишает меня дара речи до такой степени, что я могу лишь пялиться на нее. С этой тварью. Она только что назвала своего сына — своего прекрасного, нежного сына — этой тварью.

Я впиваюсь ногтями в ладони так сильно, что остаются следы, но сохраняю ровный голос. Даже приятный. Потому что если я сорвусь, это не поможет Призраку, а ему нужно, чтобы я сейчас была сильной.

— Он привел меня познакомиться с вами. Сказал, что вы любите гостей, — умудряюсь солгать я.

— Да неужели? — она бросает на Призрака подозрительный взгляд, в котором больше отвращения, чем страха. — Оно не разговаривает.

— Есть и другие способы общаться, кроме как голосом. Он, — осторожно произношу я, подчеркивая, что Призрак — это не «оно», — пишет записки и использует язык жестов. Не хотите как-нибудь попробовать?

Отвращение, промелькнувшее на ее лице, говорит мне всё. Она не видит в нем своего сына, который приспособился к своей инвалидности. Она действительно считает его нечеловеком.

— Нет.

Просто «нет». Резко и безапелляционно.

— Он очень добрый, — пытаюсь я. — Он принес вам эти красивые цветы и...

— Наверняка украло их. Монстры не покупают цветы. Они просто берут всё, что им, черт возьми, вздумается.

Я смотрю, как Призрак отступает к стене, делая себя меньше, менее угрожающим. Менее реальным. Мое сердце разрывается, пока он пытается исчезнуть, но при этом оставаться здесь ради этой женщины, которая считает его лишь ожившим кошмаром.

Плюшевый мишка в моих руках теперь кажется жалким, но я всё равно протягиваю его. Может быть, если я смогу порадовать ее хотя бы на мгновение, для него это будет что-то значить.

— Ой, чуть не забыла, — говорю я, подавляя желание высказать ей куда больше. Только ради Призрака. — Я вам тоже кое-что принесла. Подумала, что вам не помешает друг.

Трансформация мгновенная и пугающая. Годы стираются с ее лица, когда она тянется к мишке с детским восторгом.

— Мне?

— Конечно. В каждой комнате должен быть плюшевый мишка.

Она прижимает плюшевую игрушку к груди, и на мгновение кажется почти нормальной. Почти похожей на мать, которая может вспомнить, что у нее есть любящий ее сын.

— У меня был точно такой же, когда я была маленькой. Папа выиграл его для меня на окружной ярмарке. Трижды идеально бросил мяч, — она бросает на меня лукавый взгляд. — Грант мог бы сделать то же самое, и даже больше. Он был таким сильным. Мог бы сделать что угодно, если бы не...

— Расскажите мне о нем, — прошу я, потому что поддерживать ее спокойствие кажется самым безопасным вариантом.

И она рассказывает. Историю за историей о своем первом муже. Их свадьба, его отправка на службу, день, когда он уехал в последний раз. Она говорит о нем так, словно он всё еще жив где-то там, просто временно отсутствует.

И сквозь всё это она вскользь упоминает «нашего сына». Как будто он всего лишь сноска в истории ее любви с покойным мужем, а не преданный сын, стоящий прямо здесь и слушающий, повернувшись к нам спиной, продолжающий поправлять цветы в вазе, чтобы они стояли идеально. От этого мне хочется плакать.

— Грант защитил бы нас, — внезапно говорит Клэр, понизив голос, и ее пальцы крепче сжимают плюшевого мишку. — Он бы не допустил этого. Не позволил бы этому... этому монстру навредить нашему малышу.

Температура в комнате резко падает. Плечи и мускулистая спина Призрака под рубашкой каменеют.

— Что вы имеете в виду? — медленно спрашиваю я, хотя каждый инстинкт кричит мне не лезть в это.

Глаза Клэр метнулись к Призраку и тут же отвернулись.

— Оно убило его. Убило моего прекрасного мальчика и нацепило его лицо как маску. Но оно не смогло сделать всё в точности. Только ту часть, которую видно — глаза моего сына. Остальное оно прячет, чтобы ты не догадалась, что оно пришло прямиком из самых недр ада.

Моя кровь превращается в лед. Она не просто запуталась. Она создала целую историю, в которой ее сын погиб в результате какого-то несчастного случая и был заменен чем-то другим.

— Я держала этого монстра в подвале, где ему и место, так долго, как могла. Но оно выбралось. И теперь ходит повсюду, притворяясь моим сыном, дурача весь мир.

Слова доходят не сразу. А когда доходят, мой желудок яростно сжимается. Комната кренится.

Она держала Призрака в подвале. Она держала своего ребенка запертым в подвале, потому что не могла смириться с тем, как он выглядел.

Мне приходится вцепиться в стул, чтобы не упасть. От запаха антисептика и цветов вдруг хочется блевать. Я перевожу взгляд на Призрака: он выглядит так, словно мечтает, чтобы земля проглотила его целиком.

— В... подвале? — мой голос звучит сдавленно. — Вы держали... его... в гребаном подвале?

— Пришлось, — говорит она как ни в чем не бывало, со всей убежденностью человека, полностью поглощенного бредом. — Конечно, полиция поверила его лжи. Поверила, что это мой сын. Но ты же умная девочка. Ты мне веришь, не так ли?

Я не могу дышать.

О боже мой. Я не могу дышать.

— УБЕРИТЕ ЕГО ОТСЮДА! — крик вырывается из нее с шокирующей силой, и она швыряет плюшевого мишку в Призрака. — УБЕРИТЕ ЕГО ОТ МЕНЯ!

Всё происходит слишком быстро. Она бросается со своего кресла, выставив ногти, как когти. Я двигаюсь не раздумывая, пытаясь встать между ними, защитить его от нее, хотя он в три раза крупнее. Но Призрак быстрее: он смещает свое массивное тело, чтобы вместо этого заслонить меня.

Ее ногти полосуют его по лицу.

Звук рвущейся ткани заполняет комнату, когда ее грубые, обгрызенные ногти цепляются за край его маски, разрывая ее по шву. Кровь брызжет из того места, где она разодрала тонкую рубцовую ткань над его глазом, и огромные руки Призрака взлетают, чтобы закрыть лицо, с шокированным, болезненным рычанием.

Но недостаточно быстро.

Я вижу...

Я не знаю, что я вижу.

Мой мозг отказывается собрать осколки в связную картинку — я вижу лишь зубы. Зубы, невероятно острые и обнаженные в перманентной застывшей усмешке. Та вспышка одной стороны его лица, которую я мельком увидела в его лофте, была далеко не всем. Даже близко нет.

Мой всё