мне пора уходить? — ответила Золотая Дама вопросом на мой вопрос.

— Нет. Это было б невежливо с моей стороны.

— Правильно.

Гостья ступила на камень, а потом сошла вниз, прямо ко мне — под самую пасть. Нога её была на удивление лёгкой, казалось, что незнакомка не ступает по земле, а плывёт по воздуху. От гостьи исходил чудесный аромат, в каком не было примеси посторонних запахов. Так пахли её кожа и роскошные золотистые волосы. По вполне понятной причине я спокойно отношусь к привлекательным женщинам, но такая красота не оставила равнодушным даже меня. Я ощутил восторг, сравнимый с тем, какой испытываешь, внимая первому в жизни восходу солнца. Золотая Дама ощутила моё состояние. Она улыбнулась вновь и запустила изящные пальчики в густую щетину волос на волчьем загривке. Прикосновение это было невыносимо приятным, что я едва не заскулил от счастья. И не было даже намёка на мысль, чтобы тяпнуть эту бесцеремонную даму. И не потому, что от неё исходила гигантская сила. Не было — и всё! Я вдруг понял, что это и есть моя настоящая мать, и что я ужасно соскучился по ней. Я уткнулся кончиком носа в её плечо и тоненько завыл.

— Ну-ну! — засмеялась она. — Это действительно я. Но не надо бурных эмоций. Я тоже рада видеть тебя.

— Но почему ты не приходила раньше?

— Дела, — ответила Золотая Дама. — У меня было очень дел. Я и сейчас не без труда выкроила минутку, чтоб посмотреть на тебя.

Я мог бы обидеться на подобную речь, но вместо этого лизнул гостью в щеку. Она звонко засмеялась и, отстранившись, отёрла мокрый след ладошкой.

— Соскучился! — шепнула она. — Я тоже. Ведь я одинока так же, как и ты.

— Ты? — не поверил я. — Но ведь ты так прекрасна! Любой почтёт за счастье быть рядом с тобой!

Лицо гостьи стало серьёзным, почти грустным.

— Считаешь? — Я мотнул башкой, подтверждая свои слова. — Вот только вопрос: почту ли я за счастье, чтобы рядом со мной был любой.

— Ты можешь выбрать.

— Да. Если хочу. Но я не хочу. Ведь ты сам только что говорил, что одиночество сладко.

— Боюсь не всегда.

Рык мой был грустен, и Золотая Дама ласково провела ладонью по моей оскаленной пасти.

— Ты — лучшее из моих творений. Ты велик. А великий не может быть не одиноким. Он обречён на одиночество самым фактом своего величия. Ему просто нет равных. А быть по настоящему близки могут быть лишь равные люди. Вот и я ищу равного, но не могу найти его.

— Да, трудно найти столь сильного, чтоб он был равен тебе.

В моих словах не было ни капли лести, Золотая Дама правильно поняла их смысл.

— Я знаю многих сильных, но сила ещё далеко не все. Нужно уметь любить.

— Они не умеют любить?

— Умеют, — ответила гостья. — Но нужно ещё уметь и ненавидеть. Ненавидеть, любя. А вот этому научиться трудно, почти невозможно. Лишь обладающий этой способностью возносится над толпой. Все прочие умеют лишь любить и ненавидеть. Они любят и ненавидят, но не могут любить, ненавидя, и ненавидеть, любя. И потому они — толпа, не спасающая от одиночества. Великому сердцем не нужно бежать в пустыню, дабы подтвердить тем своё одиночество; он одинок даже в сплотившейся плечом толпе.

Мелодичный голос гостьи отливал грустью.

— Ты разочарована, — шепнул я, касаясь клыками её розового ушка. — Одиночество — свойство разочарованного человека.

Но Золотая Дама неожиданно не согласилась со мной.

— Нет, — прошептала она, и дыхание её было полно диковинных ароматов. — Я — странник, а одиночество — свойство очарованного странника. Лишь странник, идущий с горы в пустыню способен оценить всю сладость одиночества. Лишь он способен напитать сердце терпением и мужеством, обращаясь от размышления о суетной толпе к мыслям о себе, о человеке.

— Ты человек? — удивился я.

— Конечно? — Золотая Дама засмеялась, блеснув безупречной полоской зубов. — Кто же, по-твоему, я?

— Я почему-то считал, что ты — богиня!

— А боги, по-твоему, не люди? Чтобы быть богом, нужно ощущать себя человеком. И каждый человек, — гостья выдержала паузу, после чего подчеркнула, — настоящий человек — немножечко бог! И дело тут не в возможностях, а в силе сердца. Можно уметь низвергать горы и поворачивать течения рек, и не быть при этом ни богом, ни человеком. А можно не уметь всего этого, но быть богом.

— А ты?

— Я могу. И я человек! И потому я одинока. Я подвержена болезни, именуемой одиночеством — удел великих и умалишённых. Но не беспокойся, моя болезнь не заразна.

Я хрипло расхохотался.

— Я не боюсь. Я давно болею ей.

— Бедный пёсик!

Она произнесла эту фразу, какую я счёл бы уничижительной, прозвучи она из уст другого. Но ровные, чуть припухлые губки гостьи вытолкнули эти слова столь естественно, что я почувствовал слабость в сердце. Я внезапно и впрямь ощутил себя бедным пёсиком, жалким и неприкаянным. Мне стало до слёз жалко себя. Бедный пёсик!

Золотая Дама провела рукой по моей голове.

— Собственно, я пришла сюда не просто повидать тебя, но и поговорить. Миры катятся к гибели. Я знаю это, так как именно я сотворила их. Один, увлечённый ложной идеей, толкает их к гибели. Лишь ты можешь его остановить.

— Но как? Я бы давно проглотил его, но я не могу порвать цепь!

— И не нужно рвать. Если это случится, миры тут же рухнут. Выпей это.

Гостья извлекла из складок плаща небольшой стеклянный флакон и протянула его мне. Изящный сосуд был явно маловат для того, чтобы в нём хранили вино.

— Что это?

— Яд, — честно призналась она.

— Ты хочешь моей смерти? Ты, меня породившая?

— Так нужно. Иначе рухнут миры.

Я ощутил клокочущую ярость, почти ненависть. Как я любил эту прекрасную женщину, наконец, снизошедшую до свидания со мной, и как был готов возненавидеть её! В этот самый миг я осознал, что значит любить, ненавидя, и сердце моё наполнилось огненной силой, сравнений которой нет.

— Ты думаешь о мирах, намереваясь пожертвовать мной?! Ты, разорвавшая моё одиночество, желаешь ввергнуть меня в могильный камень?!

— Так нужно, — повторила Золотая Дама. — Чтобы победить, я должна удержать твой мир в неизменности. А это возможно лишь в том случае, если ты сойдёшь в страну теней.

— Но я не хочу! — Сама мысль о смерти показалась мне чудовищной. — Я не хочу!

— Ты должен, — сказала гостья, и васильковые глаза её наполнились солнечной влагой. — Великие должны умирать вовремя. Это свойство уходящего одиночества.

Отступив на пару шагов, я отмахнулся от её слов,