к схваткам с татарами, и при случае в бою со степняками не потеряются! Хотя боевой опыт имеется у всех полков и шквадрон… И ведь князь Ромодановский не просто так пустил вперед именно драгун да пушкарей – последние при появлении врага должны спешиться, построиться в линию и прикрыть соратников слитными залпами. В то время как дети боярские да рейтары смогут разойтись на крылья – и ударят по ворогу всей силой, прижимая татар к реке... Коих, впрочем, не видать даже на переправе.

Полуденное солнце, хотя и светит ярко, но не приносит тепла – зато весело играет бликами на копейных наконечниках да бронях московских ратников. Пыль за колонной всадников стоит столбом в полверсты! А глава этого грозного войска (уж по меркам Петра Бурмистрова, так точно грозного) – сам князь Григорий Григорьевич Ромодановский… Воевода успел неплохо повоевать с ляхами, отличился в бою под Городком – и поговаривают даже, что дружил с покойным гетманом Хмельницким. Но дружба сия была сложной – по слухам, споры между Григорием Григорьевичем и Богданом Михайловичем едва ли до мордобоя не доходили! Что не удивительно – ведь Ромодановский крепко не любит ляхов, а во время переговоров с делегацией осажденного Львова открыто издевался над панами и оскорблял их… Если бы все зависело только от него, Ромодановский и вовсе не вел бы переговоров с поляками, ибо его ненависть и презрением к ним чрезвычайно сильны! Впрочем, неприязнь не затмевает разума воеводы; в бою князь хладнокровен и бережет своих людей, не отправляя ратников на бездумную и напрасную погибель…

В то время как конный полк Ромодановского продолжает движение к реке, в воздухе повисло безмолвное напряжение. Князь вывел всю свою кавалерию из лагеря и получил в подкрепление всадников Бутурлина, не просто так. Согласно донесению гонцов, Семен Пожарский, возглавивший мощную конную рать, отбросившую было татар, увлекся погоней – но встретил главные силы Выговского! Так что ныне каждый шаг приближает ратников к битве – и каждый из них понимает, что закат увидят уже не все... Впрочем, грохота выстрелов покуда действительно не слышно – и отправленный в дозор Петр ныне лишь настороженно вглядывается в сторону реки да виднеющегося за ней леса.

А по сторонам, куда не кинь взгляда – бескрайние ковыли, колыхающиеся под порывами ветра, словно морские волны!

- Мчится кто-то. – Бурмистров прищурился, первым разглядев медленно рысящего на усталой лошадке одинокого всадника, следующего от переправы. А когда тот приблизился к устремившимся навстречу дозорным, последние с легким холодком разглядели страшно посеченную броню и бурую, подсохшую кровь, густо залившую бахтерец незнакомца…

- Разбили! Разбили нас, братцы! Татары, засада… Тьма их!

Петр не удержался, первым подстегнул Ветерка и помчался навстречу; вблизи стало понятно, что вырвавшийся из сечи всадник едва держится в седле. В притороченном к седлу колчане виднеется всего одна стрела – а вот из груди скакуна торчит уже татарская, да и из крупа тоже… Это, видимо, уже во время бегства.

- Кто таков? Ну же, рассказывай! – вопросил Петр, приблизившись к раненому; несмотря на все попытки придать уверенности своей речи, голос его предательски задрожал.

- Михайло Степанов я, сын Голенищев Кутузов… С поместной конницы князя Куракина… – выдавил из себя всадник, чьи губы задрожали от боли и напряжения.

На него было страшно смотреть: татарская сабля оставила глубокую метину на щеке и срубила кончик носа – а левая, сильно посеченная рука повисла безвольной плетью… И все же раненый продолжил свой сказ, понимая, как важны сейчас его сведения для следующих к броду московских ратников:

- У Сосновки татар встретили, ударили, крымчаки побежали. Через болота их погнали, через гать… Да только ждали нас в западне – как гать миновали, из леса выступила тьма кромешная! Тысячи и тысячи ханские, везде: спереди, сзади, по бокам. Попытались мы развернуться, но куда там! Тысячи стрел, братец, тысячи... Наших вроде немало было, сильная рать – но тут на каждого по шесть татар разом навалилось... Лишь рейтары Змеева, не успев толком гати миновать, сумели отступить да от погони татарской отбиться… Да теперь за ними уже сам Выговский с ляхами да черкасами поспевает!

Михайло страдальчески прикрыл глаза, уже совсем откровенно пошатываясь в седле – да и коня его бьют крупная дрожь: того и гляди, падет!

- Погоди, браток! – растормошил раненого Петр, чувствуя при этом, как отчаянно забилось сердце в груди. – С князем-то что?

- Того не ведаю... Коли выжил – так верный полон.

На последних словах взгляд конника окончательно потух, тело его обмякло; Петр едва сумел удержать раненого, чтобы тот не вывалился из седла.

- Выручайте, братцы! Нужно его в лагерь доставить, да коня заводного дать, иначе помрет. А я к воеводе, доложить! Разбиты Львов и Пожарский, а к броду уже Выговский с ляхами да черкасами спешит…

Быстроногий Ветерок словно ждал мгновения, когда Бурмистров бросит его вскачь. Не успевшая выгореть на солнце трава тотчас слилась в единый малахитовый ковер под копытами жеребца – а бьющий в лицо ветер аж выдавил слезу из глаз! Сперва Петр вознамерился скакать с докладом к своему воеводе – Андрею Васильевичу Бутурлину, доложить окольничему все как есть, а уж тот сам сообщит Ромодановскому… Но стоило дозорному приблизиться к драгунам, как по глазам ему ударил яркий солнечный блик, отразившийся от позолоты на зерцальном доспехе князя Ромодановского, следующего с драгунами в голове войска! И тотчас смекнув, что в столь напряженной обстановке он и сам имеет право обратиться с докладом к командующему конной ратью, Петр развернул скакуна к князю и окружающим его рындам – отборным ратникам-телохранителям.

- Куда-а-а! – конные стражи князя ожидаемо перегородили Бурмистрову путь одоспешенной грудью, и тот поспешно закричал:

- Беда, княже! Князья Семен Пожарский и Семен Львов разбиты ханским войском, угодили в западню! Уцелели только рейтары Змеева! Они оторвались от татар – но теперь отступают от Выговского, преследующего рейтар главными силами!

Словно в подтверждение слов гонца где-то далеко впереди послышались редкие выстрелы самопалов – а парой мгновением спустя неожиданно мощный, гулкий залп! Да белесое облако дыма поднялось за рекой в стороне лесной опушки…

Григорий Григорьевич, вовсе не старый еще, крепкий мужчина чуть больше сорока, напряженно воззрился вдаль – и только после обратился к гонцу, послав крепкого вороного жеребца вперед:

- Тебя-то как величать, сын боярский?

- Петр Бурмистров, Сергея Бурмистрова сын. – склонил голову всадник, подивившись силе голоса Ромодановского. Да и облику его он