же старый и облупленный, как пионерский лагерь. Несмотря на поздний час, там никто не спал. Хостел оказался набит астрономами-любителями. Одни только что заселились, другие шли наблюдать за кометой.

Если платить наличными, то документов не требовалось.

В комнате, от которой им дали ключ, везде лежали кофры от телескопов. Поселившиеся раньше астрономы что-то подкручивали в своей технике и протирали стеклянные глаза своих питомцев. Говорили они на каком-то непонятном языке, что в общем всех устраивало. Когда астрономы возмутились чем-то, русский попрыскал в их сторону своим освежителем воздуха, и они заткнулись. Так постояльцы и существовали в одной комнате, как несмешиваемые жидкости.

– Смотрите, что они написали, – сказал русский, разглядывая что-то на стене. – Какое-то уравнение.

Рядом с косяком было выведено фломастером: «20 + C + M + B + 20».

– Это дата? – спросил русский.

– Нет, это что-то астрономическое. CMB – это ещё и реликтовое излучение, что, впрочем, не противоречит теме, – ответил немец.

– Холера, ты-то откуда это знаешь? – удивился поляк.

Немец объяснил, что он учил физику. Только сейчас вспомнил про это, прошёл три курса как минимум. И ему кажется теперь, что он – иранец, переехавший в Германию. Обычное дело, в Германии что ни сантехник, то физик или врач из третьего мира. Теперь понятно, почему он не говорит по-немецки.

Но русский прервал эти рассуждения тем, что Сфинкса он тут не наблюдает, а астрономические загадки им точно ни к чему. Поляк же долго смотрел на надпись, будто что-то вспоминая.

Поляк и русский, не раздеваясь, рухнули на кровати, немец аккуратно сложил одежду на тумбочку и залез под одеяло, а еврей пошёл курить на улицу.

Наконец астрономы ушли и всё утихло. Четыре безымянных человека лежали в тишине, а комнату освещала сквозь окно комета.

Никто не спал. Русский вспоминал детство, образы его были быстрыми и лёгкими.

А поляк включил лампочку у изголовья и достал ежедневник в кожаном переплёте, который он купил в магазинчике на площади. Всю ночь он что-то писал в нём и только под утро задремал.

* * *

На рассвете они проснулись одновременно. Астрономы спали после своих ночных наблюдений. День был сер, как старое полотенце. Такое полотенце висело тут в туалете. Еврей долго фыркал под душем, остальные ждали своей очереди, а русский ограничился тем, что умыл лицо и намочил подмышки.

Они понимали, что загадка Сфинкса не разгадана, делать тут больше нечего и, пока есть деньги, нужно куда-то уехать.

Теперь они ощущали себя как одно целое, и расставаться стало страшно.

Человек за стойкой принял от них ключ. Он с утра был навеселе, а может, пил ещё с ночи и теперь разговорился. Оказывается, вчера он их принял за беженцев, что живут тут в своём лагере и норовят что-нибудь стащить в городе.

У них тут тёмные дела, а некоторые из чужаков и вовсе очень богаты. Так что беженцы его раздражали, а вот гости, которые платят наличными, – нет. «Хотя, хлопцы, вы все бородатые, а тот из вас, что похож на поляка, небрит так, что уж лучше бы он был бородат».

Еврей спросил, что тут за беженцы. Пьяница, все время срываясь локтем со стойки, сообщил, что никто этого не знает. «В ооновском лагере живут разные, иранцы кажется. Из Бангладеш. И все это не стоит тех денег, что дают нашему правительству, лучше бы у нас закапывали радиоактивный мусор, было бы выгоднее. И радиоактивный мусор не спекулирует сигаретами».

Никто не понял ничего, откуда здесь иранцы, при чём тут Бангладеш, но что возьмёшь с пьяного. Только потом, когда четверо вновь жевали гуляш в столовой, еврей вдруг поднял палец и сказал:

– Беженцы.

Никто не стал его расспрашивать. Как-то все сразу поняли, что это слово – ключ к загадке Сфинкса. Поляк, правда, предложил ещё подумать, потому что есть беженцы, что живут за чужой счёт так, что позавидует любой местный. И об этом им только что рассказали.

Молчал только немец, и когда его стали тормошить, оказалось, что он ничего не слышал. Немец отключился в тот момент, когда понял, почему ему грустно смотреть на обручальное кольцо. Его жена умерла, ей было девятнадцать, и хотя он не помнит её имени, но знает о её смерти наверняка.

* * *

Инспектор Отдела миграции по вечерам захаживал в гостиничный бар в двух шагах от его двери. Туда же приходил к знакомому бармену полицейский, ловивший фанфуриков. Бармен пил с ними сливовую водку и рассказывал о своей глухонемой любовнице. Официантку, с которой он уже спал по служебному положению, он отгонял изощрённой руганью на четырёх местных языках. Бармена звали Мирон.

– Мирку, тля, – сурово говорил полицейский. – И всё такое прочее, – добавлял он, извиняясь перед инспектором.

Напротив их постоянного столика висели венгерские обои, изображавшие местную зимнюю красоту. Часто в погребок заваливались цыгане. Работающие девицы в рискованных для маленького городка платьях двигали длинными ногами, как нефтяные станки-качалки. Поглядев на девиц и увидев неодобрительную ухмылку вышибалы, цыгане, громко что-то прокричав, уходили. Обычно инспектор с полицейским, когда не были на дежурстве, допивали коньяк в доме с видом на кладбище глубоко в полночь. Полицейский перед прощанием отлучался, и из туалета слышалось тонкое журчание.

«Не промахнулся», – оценив звук, каждый раз облегчённо думал инспектор.

Утром с кладбища раздавалось стройное пение кладбищенского магнитофона. Сегодня он спросил полицейского, часто ли его подопечные теряли память. Тот ответил, что это обычное дело, один целый день не помнил своего имени. Да и зачем этим людям память? Инспектор отвечал, что имя, к примеру, очень важная вещь: зная его, ты можешь понять, зачем ты нужен в этой жизни.

Сам инспектор, впрочем, не питал иллюзий по поводу своей нужности.

Жизнь его была размеренна, и он даже стал подыскивать себе место, где скроется от мира под одеялом из мёртвых листьев. Надо бы предупредить старушку, что убирать их не надо. Старушка наверняка его переживёт и будет сдавать квартиру новому инспектору.

И тут его что-то толкнуло, будто кто-то сказал над ухом: «Пора. Теперь пора. Поехали». Он вспомнил одного налогового чиновника, что бросил квитанции и ордера себе под ноги и пустился в странствие за совсем чужими людьми.

* * *

Четыре человека, лишённые имён, сошли с автобуса на уже знакомой остановке. Еврей сказал, что, догадайся он вчера, они могли бы сэкономить на хостеле. Ну и на автобусе, конечно.

Они давно забыли человека, что рассматривал их через стекло дежурной комнаты в полицейском участке. А он последние сутки думал только