Кайей на другую сторону купола – если бы у меня только ещё осталась такая возможность…

Не отдавая отчёта своим действиям, я резко обнимаю её – никого ещё в этом месте я не обнимала, – и её руки отвечают взаимным объятием. Теперь мы плачем вместе.

– Так ты… – я хлюпаю носом. – Ты не ненавидишь меня?

– Ах, Диандра… – мы одновременно отстраняемся друг от друга для восстановления зрительного контакта. – В моём сердце не предусмотрено сил на ненависть, тем более на ненависть к тебе. Прости, – она мило вытирает левым запястьем слёзы со своих огромных серо-зёленых глаз. – Прости, что наша семья стала для тебя ловушкой.

– Тебе не за что извиняться. Извиняться нужно мне.

– Нет, наоборот… – она совсем раскисла.

– Давай присядем?

В ответ она согласно кивает головой, и мы усаживаемся в кресла напротив камина. Я сразу же разливаю морс из графина – больше напитков у меня нет, слуги обычно приносят чай раз в два дня, и я быстро весь выпиваю…

Теперь мы обе держим в своих руках бокалы с морсом, но обе настолько взъерошены и расстроены подавленными состояниями друг друга, что в итоге впадаем в оцепенение… Впрочем, молчание длится всего пару минут – Персефона пытается первой найти нить диалога:

– Я свои ногти и волосы подрезаю ножницами, после чего отдаю их служанке на переплавление…

В этот момент я замечаю, что она смотрит на мою руку – один мой ноготь, на большом пальце, и вправду заметно погрызен.

– Благодарю за совет, – однако слугам я не доверяю…

– Тофа, вроде как, закапывала свои волосы в землю, пока её не отругал Шакролин за непреднамеренную порчу рубидием его угодий… Бедняжка Шакролин.

Она так горестно вздохнула, упомянув имя Шакролина, что у меня сразу же сердце в пятки рухнуло:

– Что с Шакролином?

– Ты не знаешь? – её влажные глаза сверкнули от каминного освещения. – Тиберий мёртв.

– Как мёртв?! – мой шок заставил меня пошатнуться.

– Ванадиевый клинок в сердце. Зеф из кожи вон лезет, чтобы распустить слух, будто Тиберия пырнул Джодок, но это не Джодок… Почерк не его.

Почерк… Нож в сердце… Проктор…

По моей коже разливается холод: Багтасар слышал, как Тиберий в городе пытался предупредить меня… Тогда я не была уверена, услышал ли Райхенвальд, но теперь… В этом нет сомнений. Получается, и Тиберий лишился жизни из-за меня?!.. Я нервно сглатываю…

– Прости… – я словно пытаюсь вымолить прощение сразу за всех. – Если бы никто не решился помогать мне…

– Нет, Диандра, всё-таки ты не виновата: каждый делает свой выбор самостоятельно… – её взгляд сверлит узоры на моём платье, словно гипнотизирует их, словно не может подняться выше, к моим глазам… – Я раздавлена… Нет, больше: я разбита на миллионы осколков. Это не депрессия, это… Абсолютная потеря смысла жизни… Но я не мстительная и не ищу, не хочу… – она запнулась, не пожелав произносить слова о том, что не ищет отмщения, потому что, наверное, считает это слабохарактерным… Зато это честно… – Мы были такими разными: я сама нежность и женственность, а Проктор – сплошь неотёсанная грубость. И всё же… Со мной он был аккуратен: словно держал в своих огромных ручищах тонкий хрусталь. Да, он был жёстким, но я его знала, как никто другой: у него было доброе сердце. Совсем не такое чёрное, как у Багтасара, – даже эти слова она произносит без оттенка ненависти, скорее как констатацию факта, и следующие её слова подтверждают моё понимание: – Багтасар раньше тоже был добрым, но забыл, каково это, когда потерял свою семью.

– Но он не потерял…

– Сольвейг и Розалия отягощают его: в их безумии он видит лишь свою вину и сплошную потерю. Принцессы творят вещи, о которых он предпочёл бы не знать… Нет у него семьи: он один, а все остальные – лишь гири на его шее. Это ужасно, но я понимаю его… Не испытываю к Багтасару ни грамма светлой эмоции, но понимаю, каково ему в его боли, ведь из-за неё он такой, какой есть: может сеять только тьму, потому как иных семян в своём распоряжении не имеет. Ты кажешься светом, который может изменить цвет его посевов, но я боюсь: вдруг силы твоего света не хватит? Тогда… Ты погибнешь в его темноте. Как все мы гибнем – один за другим… Но если у тебя получится? Если не он тебя перекрасит, а ты его?

– Можешь не думать об этом, ведь я не буду с Багтасаром.

Мы снова ударяемся в молчание. На сей раз тишина между нами продлилась дольше…

И снова первой заговаривает Персефона:

– Я слаба в своих дарах. За всю жизнь так толком в них и не разобралась, потому что особенно и не старалась… Я всегда боялась их.

– Почему?

– Одно из ответвлений моего дара – гипноз. Лёгкий, но способный навредить… В самом начале своей металлической жизни я совершала ужасные поступки, прибегая к этому дару. Теперь я ненавижу себя за то, что в первые годы обращения в Вампиреску была несдержанна – от меня сильно пострадали слуги: загипнотизированные, они сами резали себе вены, чтобы утолить мою жажду крови…

Существо, силы сердца которого не хватает на ненависть к другим, находит в своём сердце силу для испытывания ненависти к себе… Ужасно печально… Но и её рассказ о её прошлом также ужасен… Я не нахожу, что ответить, поэтому она, не дождавшись моих слов, продолжает:

– Второе ответвление моего дара пророческое. Кажется, я знаю, как закончится моя жизнь… – в ответ на это я лишь нервно сглатываю, вспоминая рассказ Тофы о том, будто бы Таллий предвидит, что её жизнь оборвётся лишением головы… – Я не знаю, когда это случится, но, честно, я уже не против…

– Персефона…

Она меня будто не услышала:

– Даже думаю: зачем ждать? Гафний не стал смаковать свою боль…

– Персефона, не говори так! Ты одна из немногих в этом месте, кто действительно достоин долгой жизни…

– Ах, Диандра… Ведь обычно “достойные долгой жизни” меньше всех и живут… – я снова не нахожу, что ответить, потому как в этот момент перед моими глазами вспыхивает картина смерти Маршала. Тем временем Персефона продолжает: – Я видела, с каким интересом ты рассматривала один витраж на третьем этаже Дворца. Искусная работа