в загоне и который всегда взирал на неё с блудливыми помыслами. Отец позволит ему навязать ей свою слюнявую волю.

У Эбенезера перехватило дыхание.

– Вы же не хотите сказать…

Но когда правда осенила его, молодой Митчелл вскричал: «Порция! Сюда, Порция! Чу-ушка!» – и животное, хоронившееся у дальней стены, вперевалочку вышло из сумрака.

– Гляньте, какая смирная! – гордо сказал Тим.

– Хватит! – прошептал Лауреат.

– Представьте, сэр, что это ваша родная, любимая сестра – неужто вы отдадите её на растление грязной твари?

– Не отдам, – воскликнул Эбенезер, – и я возмущён сравнением! Воистину, я не в силах сказать, кто большая тварь – скотоложец или кабан; это порочнейший из пороков, с какими я сталкивался!

В голосе Митчелла отразилось, скорее, разочарование, нежели испуг.

– Ах, сэр, никакое любовное дело не есть порок – если вы и правда поэт, то неужели не понимаете? Измена, изнасилование, обман, лживое соблазнение – вот пороки, а не стыковка тел: грех не в деянии, а в обстоятельствах.

Эбенезер захотел взглянуть на лицо этого занятного моралиста.

– То, что вы говорите, может быть правдой, если рассуждать о мужчинах и женщинах.

– Позор поэту, который слушает столь небрежно! – попенял ему Тимоти. – Я говорил о мужском и женском, а не о мужчинах и женщинах.

– Но столь дурное, противоестественное соитие!

Тимоти рассмеялся.

– По-моему, сэр, Госпожа Природа не столь щепетильна, как вы. Уверяю вас, что да, охотничий пёс ищет суку, чтобы спариться с нею, но не всё ли ему равно, кем она окажется – мастифом или таксой? Да нет, Боже мой, я скажу больше: его устроит любой партнёр, будь то сука, его брат или сапог хозяина! Потребность пса естественна, и вся природа к его услугам словно мишень, где сука – в яблочке, так сказать. Я видел, как вон те спаниели приходовали овцу…

Эбенезер вздохнул.

– При всех румянах и пудре вашей риторики лик скотоложства имеет грешный оскал. Эти бедные бессловесные создания обманываются нечаянно, но человеку хватает света, чтобы узреть замысел Госпожи Природы.

– И здравого смысла, чтобы понять: в нём нет иной цели, кроме как сохранять виды, – подхватил Тимоти. – А ещё смекалки, чтобы делать для удовольствия то, чем твари занимаются поневоле. Я не в разладе с женщинами, господин Поэт – любил многих девиц и, без сомнения, полюблю ещё. Но как Писание учит нас, что смерть есть плод с Древа Познания, так и Скука, сдаётся мне, есть плод Ума и Фантазии. Вот ночью, в подобающих покоях ложится на спину новая возлюбленная, и её любовник доволен. Но вскоре это нехитрое наслаждение блекнет, и они освежают свою забаву: у Аретино узнаю́т о радости разнообразных поз, у Боккаччо и прочих – как предаваться утехам при свете дня, в полях и в винных бочках, а также у камелька; у Катулла и бесстыжих Греков – о том, что в лес ведёт не одна тропа, а ещё, что множество лесов заслуживают всяческого исследования. При наличии дерзости и ума их открытиям не будет конца, но если они вдобавок читают, то в распоряжении любовников оказываются амурные изыскания многих рас: наслаждения и Китайцев, и Мавров, и Турков, и Африканцев, и умнейших народов Европы. Разве это плохо, сэр? Когда мужчины вроде нас влюбляются в женщину, мы предаёмся любви всецело и во всех отношениях; мы не находим покоя, пока всеми чувствами не познаем каждую открытую и каждую потаённую её частицу, а после скрипим зубами, не имея возможность залезть ей под кожу! В отличие от вас, сэр, я не великий поэт, но как-то раз переложил на стихи именно это томление, в таком вот разрезе:

Дай слезинок покушать

И серы из ушек,

Дай испить винца телесного…

– О! Боже Всемилостивый! Прекратите, а не то меня вырвет! – вскричал Эбенезер. – «Винца телесного»! В жизни не слышал таких стихов!

– Вы не знакомы с господином Барнсом[186], автором сонетов? Он мечтал превратиться в шерри в стакане любимой, чтобы она волновала его языком, согревала им свою влюблённую кровь, а после мочилась им…

– Во всём, что вы говорите, есть известная доля истины, – признал Эбенезер. – И более того, заверяю вас, что не будь я обетован целомудрию – нет, сэр, не смейтесь, это именно так, и позже я объясню, – в общем, не будь я обетован целомудрию и имей, как многие мужчины любовницу, то ощутил бы эту вашу потребность познать её всеми способами, за исключением разве «телесного винца» и прочих подобных жидкостей, которые пусть остаются в её винокурне, как бы я ими ни упивался! В сиём нет ничего неестественного: это просто древнее желание любящего, о котором говорит Платон – быть одним целым с возлюбленной, а в отношении поэтов тут и вовсе удивляться нечему, столь часто предметами стихотворения становятся женщина и любовь. Но речь же не идёт о том, чтобы с Лауры Петрарки или даже шлюхи Барнса, которую мучает жажда, перескочить сюда вот, на вашу жирную хавронью Порцию!

– Напротив, сэр, никакого скачка, – возразил Тим. – Вы уже доказали мою правоту. Вашему Сократу грела постель Ксантиппа, но разве он не развлекался заодно с греческими юношами? Вы говорите, что женщины часто бывают предметами поэзии, но в действительности поэт поёт об огромном мире: всё Божье творение – его возлюбленная, и он испытывает к нему точно такую же любовь и безграничное любопытство. Он любит женское тело – Бог свидетель! – любит маленькое пустое пространство меж её бёдер, пригодное для сладостных трений, и две ямочки на пояснице, не чуждые его поцелуям.

– Сие доподлинно установлено, – согласился Эбенезер, кровь у которого вновь вскипела. – Взирать на женские формы – несказанное удовольствие!

– Сэр, но неужели от этого вы станете слепы к мужской красоте? Нет, если у вас глаза Платона или Шекспира. Сколь привлекателен ладный мужчина! Эта красивая рёберная клетка и массивные мускулы икр, а также бёдер; точёность кистей, рифлёных венами и сухожилиями, более приятственных взору, чем женские; поросль на груди, передать которую не в силах искуснейшие скульпторы, а самое благородное – его мужское естество в покое! Какой контраст с милой женской незаполненностью! По мне, так главная вина греков-ваятелей в том, что у их мраморных мужей причиндалы как у маленьких мальчиков: это педерастическое искусство, и я презираю его. Было бы чудно, если бы они вырезали живую истину, которой поклонялся бы народ античной эпохи – жезл и ядра силы!

– Мне тоже случалось восхищаться мужчинами, – нехотя сказал Эбенезер, – но при мысли о любовной связи моя плоть восстаёт!

На самом деле