тьму привёл в движение целую вселенную! Мышелов с шипением пробудился и бросился с выпущенными когтями на ближайшее животное – к счастью, не на Эбенезера, а на одного из поросят Сьюзен. Подсвинок завизжал, вскоре испуганно заблеял весь хлев. Поэт и сам пришёл в ужас: сперва от животных, о количестве и разнообразии которых не подозревал, а потом от вероятности, что гвалт, теперь усиленный собачьим лаем снаружи, встревожит обитателей дома. Отскочив и придерживая одной рукой штаны, он наткнулся на приставленную к стене палку – возможно, посох свинарки. Крича: «Сьюзен! Сьюзен!» – он подхватил деревяшку и принялся неистово колотить, покуда комбатанты не убежали: поросёнок – в коровье стойло, а кот – в угол, откуда подала голос домашняя птица. Через секунду передышка закончилась: хлев наполнился кряканьем и кудахтаньем; утки, гуси и куры отчаянно забили крыльями, пытаясь увернуться от кота, а Эбенезер подвергся ударам клювами по голове и ногам, встречая птицу за птицей. Для собак, двух шумных спаниелей, это новое столкновение было уж слишком: они ворвались в хлев со двора, преследуя, как им мнилось, лису или ласку, которые охотятся за пернатыми, и сколько ни размахивал палкой Лауреат, они вытурили его из хлева и загнали на тополь у ближайшего сушильного сарая. В таком безвыходном положении собаки продержали поэта минут пятнадцать, после чего потрусили спать, так как врождённый недостаток рвения возобладал над первоначальной целеустремлённостью.

Сьюзен Уоррен так и не показалась, и Эбенезер начал опасаться, что в итоге она его провела. Он решил спуститься и ещё раз навестить хлев – как с целью проверить подозрения, так и стремясь спрятаться от москитов, которые покрывали волдырями лицо и лодыжки; однако стоило ему приступить к спуску, как поэт различил в траве не то жужжание, не то треск. Кто там – обычный кузнечик или одна из змей, коих расписывал за ужином мистер Срань? Идея оказаться внизу утратила всякую привлекательность, и он, хотя звук не повторился, а голод москитов не ослабел, основательно задержался на дереве, слишком испуганный, чтобы даже сложить негодующий гудибрастик.

Правду сказать, Эбенезер просидел бы и до рассвета, ибо за Страхом по пятам, словно проститутка за сутенёром, подступил Стыд, о котором он знал, что тот охватит его рано или поздно, а Стыд привёл свою угрюмую сестрицу-шлюху Тоску, но какое-то время спустя до него донёсся из дома голос некоего мужчины, произнёсший: «Хватит уже, Сьюзен, доброй ночи и ступай отсюда!» После этого дверь захлопнулась, и закутанный силуэт проследовал через далёкий двор в хлев.

«Подлец Митчелл овладел ею в гостиной! – подумал Эбенезер и припомнил грубую фамильярность, с которой плантатор приветствовал Сьюзен. – Её перехватили на выходе, подвергли какой-то грязной забаве, и только сейчас ей удалось выскочить!»

Это предположение, столь далёкое от сострадательного, мгновенно оживило его пыл, как и участь женщин с «Киприды»; он тихо, аккуратно соскользнул с тополя и осторожно двинулся через высокую траву к хлеву, ожидая в любой момент, что в пятку вопьются гадючьи клыки. Благополучно достигнув двери, поэт бесшумно вошёл и разглядел внутри лишь слабейшее мерцание затемнённого фонаря.

– Пссст! – шепнул он, и «Пссст!» было ответом.

Эбенезер услышал под стеной, где стоял, пыхтение – безошибочно человеческое, а потому решил не звать более, а претворить в жизнь исходный план внезапной атаки. Он с величайшей осторожностью подкрался к жертве, чьё местонахождение в свинушнике легко определил по тяжёлому дыханию и шороху, с которым вблизи от неё шебуршился неугомонный поросёнок. И лишь когда счёл, что оказался буквально над ней, он проворковал: «Сьюзи, Сьюзи, моя шлюшка, моя голубушка!» – и тотчас любовно обхватил её стан.

Он нащупал голые голени, и бедра, но…

– Силы небесные, что это?

– И правда, что это? – грянул мужской голос, и после короткой борьбы поэт обнаружил, что вжат лицом в гнилую солому свинарни. Предполагаемая жертва уселась ему на спину и придержала руки; хавроньи, хряки и поросята нервозно сопели в дальнем конце помещения. – Вы, стало быть, решили, что я ваша шлюшка, ваша голубушка? Что же вы за мерзость такая, сэр?

– Умоляю, дайте объяснить! – возопил Эбенезер. – Я гость капитана Митчелла!

– Наш гость? Что за способ благодарить за гостеприимство? Пьёте наш сидр, едите нашу кукурузу, а потом покушаетесь отыметь мою Порцию?!

– Порцию? Кто такая Порция?

– Отец зовёт её Сьюзи. Держу пари, это он вас надоумил!

У Лауреата ёкнуло в груди.

– Ваш отец! Выходит, вы Тим Митчелл?

– Он самый. А вы, неблагодарный негодяй, кем будете?

– Сэр, я Эбенезер Кук, Поэт и Лауреат провинции Мэриленд…

– О нет! – воскликнул Митчелл, явно впечатлённый, и – к великому удивлению Эбенезера – тотчас его отпустил. – Садитесь, пожалуйста, сэр, и простите меня за грубое поведение; я просто разволновался за целомудрие моей Порции.

– Я… я полностью вас прощаю, – произнёс поэт. Он поспешно сел, дивясь услышанному. Судя по голосу, сын хозяина был, как минимум, ровесником Эбенезера; как же он мог рассуждать о целомудрии Сьюзен? – Полагаю, вы потешаетесь надо мной, мистер Митчелл?

– Или вы надо мной, – вздохнул тот. – Да ладно, вы нас застукали, и жизнь Порции в ваших руках.

– Её жизнь?! Значит, она здесь, в этом загоне?

– Конечно, сэр, вон там, с остальными. Умоляю, ни слова отцу!

– Пресвятая Мария! – вскричал поэт. – Что за безумие, мистер Митчелл? Объяснитесь, молю!

Собеседник вздохнул.

– Хорошо, что я так поступил, ибо если вы намерены погубить нас, то погуби́те, а если вы – джентльмен, то, может быть, оставите нас в покое.

– Вы любите Сьюзен? – спросил Эбенезер, не веря ушам.

– Да, это так, – ответил Тим Митчелл, – и так было с первого дня, стоило мне увидеть её. Её действительно зовут Порцией, мистер Кук, а имя Сьюзи дал ей отец в честь бывшей у него некогда любовницы-шлюхи. Он считает её своей собственностью, сэр, и обращается с нею, как зверь! Если он узнает о нашей любви, его гневу не будет предела!

Голова у Эбенезера пошла кругом.

– Дорогой мистер Митчелл…

– Сволочь! – продолжил Тимоти срывающимся голосом. – Не возымев пока власти над новой шлюхой, он каждый вечер приходит к бедной милой Порции, чью девственность поругал, когда она была слишком крошечной хрюшкой, чтобы его отогнать.

Эбенезер не мог не восхитится метафорой «хрюшка», однако в отчётах о прошлом Сьюзен проступали очевидные противоречия.

– Вынужден заявить, – начал было поэт, – что это не…

– Его трусость не имеет границ, – прошипел Тимоти. – Пускай он мой отец, сэр, но я ненавижу его, как Дьявола! Умоляю, не говорите ничего, ибо в злобе своей он, если проведает о нашей любви, отдаст её похотливому кабану, который там