и сном. Может быть, я более проницателен, более уязвим, чем другие, или просто более эгоцентричен — но мне кажется, что человек, чье существование вот так перешло из области безграничного в область ограниченного, живет как бы в удушье… В последнюю очередь на помощь приходят искусство и поэзия: они предлагают способ ослабить эту хватку. Но не жалко ли, что нам приходится сводить их к роли суррогата — к средству, способному лишь восполнить горький недостаток старости?»

На самом деле замысел писать оказался для Лейриса столь глубоко укорененным, что он пережил и этот кризис; сама его тревога дала ему новые темы — и он написал «Fibrilles». Но бывает и иначе: по состоянию здоровья или из-за внешних обстоятельств уныние старика оказывается окончательным — либо он больше не видит, за что бы мог взяться, либо отказывается от начинаний, которые, как ему кажется, он не успеет довести до конца.

И всё-таки бывают случаи, когда категорические императивы, тянущиеся из прошлого, сохраняют полноту своей силы: эта работа должна быть завершена, это произведение — окончено, эти интересы — защищены. Тогда человек в пожилом возрасте с тревожным упорством вступает в гонку со временем, не зная ни покоя, ни передышки. «Самое мучительное, что я испытал с наступлением старости, — это утрата всякого чувства досуга», — писал Беренсон в 70 лет. Еще больнее — не быть в состоянии достичь целей, которые по-прежнему зовут тебя: мы видели, как глубоко страдал Папини из-за того, что был не в силах завершить труд своей жизни — «Страшный суд».

Проекты могут быть обращены к целям, лежащим за пределами нашей собственной смерти: известно, какое значение большинство людей придает составлению завещания, исполнению своих последних волеизъявлений. В обществах повторяющегося типа, в тех, где история движется медленно, человек распоряжается не только своим личным будущим, но и будущим мира, в котором он надеется сохранить плоды своего труда. Тогда восьмидесятилетний может с удовольствием строить дом или сажать деревья. Когда большинство занятий — в сельском хозяйстве, ремесле, торговле, финансах — имели семейный характер и разворачивались в экономически стабильной среде, отец мог надеяться, что сыновья продолжат его дело и передадут его своим детям. Так он избегал «прикосновения к черте»: область, предприятие, в которых он себя воплотил, должны были существовать вечно. Он продолжал жить в них, его усилия не были напрасны.

Сегодня пожилой человек уже не может надеяться на подобную форму вечности: движение истории ускорилось. Завтра она порушит то, что было построено вчера. Деревья, посаженные стариком, будут срублены. Почти повсюду семейная ячейка распалась. Малые предприятия поглощаются монополиями или рассыпаются сами по себе. Сын не продолжит дело отца — и отец знает об этом. Когда его не станет, область будет заброшена, торговое дело — продано, предприятие — ликвидировано. Всё, что он совершил, — всё, что наполняло его жизнь смыслом, — теперь под угрозой, как и он сам. Если он любит своих детей и любовь его щедра, если он одобряет тот путь, по которому они пошли, он может утешаться мыслью, что продолжает жить в них. Но, учитывая пропасть, которая обычно разделяет поколения, такое случается нечасто. Чаще всего отец не узнает себя в своем сыне. И тогда ничто не уцелеет — ничто не продолжится. Пустота поглощает его полностью.

Вместо того чтобы предложить старику утешение перед лицом его биологической обреченности, обещая ему посмертное будущее, современное общество отбрасывает его, еще при жизни, в прошлое, до которого никому уже нет никакого дела. Ускорение истории глубоко изменило отношение пожилого человека к собственной деятельности. Когда-то казалось, будто с возрастом в нем накапливается ценный, словно сокровище, опыт. Подобно тому, как кристаллы оседают на ветках, погруженных в окаменяющий источник, определенное умение, определенный образ жизни, которым не учат по книгам, должны были постепенно отложиться в теле и в духе человека. Гегелевская философия придавала этой идее рациональное основание: каждый прошедший момент содержится в настоящем, которое с необходимостью готовит будущее — еще более завершенное, даже неудачи в конечном счете включаются в общий смысл. Последняя ступень непрестанного прогресса — старость — якобы становилась высшей точкой совершенства человеческого существования. Но на деле всё обстоит иначе. Жизнь раз за разом прерывается тем, что наши проекты оседают в виде практико-инертной реальности. В каждый момент она стремится к целостности, но целостность никогда не завершена: «Человеческое действие есть одновременно и целое, и разрыв целого»[207]. Именно поэтому наш путь — не поступательное движение вперед, а, скорее, та спотыкающаяся поступь, на которую указывает Монтень. Сент-Бёв замечал: «Где-то мы черствеем, где-то гнием, но никогда не созреваем». Старость — не есть «сумма» всей нашей жизни. Время одним и тем же движением подносит нам мир и вырывает его у нас из рук. Мы учимся и забываем, обогащаемся и нищаем.

Восьмидесятилетний Мориак писал: «Ни ослабевшим, ни падшим, ни обогащенным — таким, каким был, видит себя старик. Пусть ему не говорят о „приобретениях жизни“: невозможно поверить, как мало мы удержали из всего, что лилось в нас столько лет. Факты спутались или забыты. Но что сказать об идеях? 50 лет чтения — что от них осталось?»

Понятие опыта имеет смысл лишь постольку, поскольку связано с активным обучением. Некоторые искусства, некоторые профессии так трудны, что на овладение ими требуется вся жизнь. Мы видели, что трудящийся физически человек может компенсировать физические потери благодаря опыту, который позволяет ему иначе организовать свое рабочее пространство. В интеллектуальной сфере Эдуар Эррио отмечал, что «культура — это то, что остается, когда всё забыто», — и действительно, кое-что остается: способность вновь усвоить то, что было когда-то понято, методы работы, привычки мышления, устойчивость к ошибкам, внутренние ограничители. Во многих областях — философии, идеологии, политике — пожилой человек способен к синтетическому взгляду, недоступному молодым. Чтобы уметь различать важное и незначительное, сводить исключение к правилу или наделять его отдельным статусом, подчинять частное целому, отбрасывать шелуху и вычленять идею, нужно на протяжении долгого времени наблюдать многообразие фактов — в их сходствах и различиях. Существует опыт, который принадлежит только старым людям: это сам опыт старости. Молодые имеют о нем лишь смутные и ложные представления. Чтобы составить себе более или менее точное представление о человеческом существовании, чтобы охватить, как в целом устроен мир, нужно долго прожить. Только тогда становишься способным «предвидеть настоящее» — а это и есть задача политика. Вот почему на протяжении истории бóльшую ответственность часто возлагали именно на плечи пожилых людей.

Тем не менее лишь в обществах повторяющегося или,