застилают мне глаза, когда до меня доходит, что, конечно же, Люси этого не писала. Да и как она могла написать? «Она же мертва. Она мертва, черт возьми!» Я делаю глубокий вдох, пытаясь сосредоточиться на процессе дыхания. Потом захлопываю крышку своего «Макбука», говоря себе, что это ошибка, что это ничего не значит. И нет ничего страшного, жуткого, тошнотворного в том, что это сообщение появилось на стене моей сестры спустя почти два года после ее смерти.

Когда я проверяю сообщение позже, оно исчезает, и я начинаю сомневаться, было ли оно вообще.

Когда маленький «Фиат» Бена наконец сворачивает на нашу улицу, уже темно. Я наблюдаю из окна своей спальни, как он подъезжает к дому. Я бегу вниз по лестнице и открываю входную дверь, когда он ступает на дорожку. На нем темно-зеленая вельветовая куртка, которую я раньше не видела, и шерстяная шапка, скрывающая волосы. Хотя сейчас только конец августа, погода заметно ухудшилась, так что кажется, будто наступила осень. Я безумно скучала по Бену. Я бросаюсь к нему, но что-то в его поведении заставляет меня замешкаться у кованых ворот. Он выглядит усталым, загар, приобретенный за лето, потускнел, плечи ссутулились. Я окликаю его, и он поднимает взгляд; при виде меня он улыбается, и эта улыбка преображает его лицо. Я открываю ворота и бросаюсь в его объятия, а он роняет свой чемодан на тротуар и обнимает меня обеими руками.

– Я скучал по тебе, – говорит он мне в волосы, крепко прижимая меня к себе. – Это были ужасные дни.

Я сочувственно киваю, вспоминая его поздние вечерние звонки с жалобами на босса, на непомерно долгие часы работы на «шарашкину контору», в которой ему пришлось трудиться.

Он подхватывает свой чемодан, и мы идем в дом.

– Где Би? – спрашивает он. – Как дела у вас обеих?

Я заверяю его, что у Беатрисы все отлично, что последние десять дней мы вчетвером прекрасно ладили друг с другом. И хотя Кэсс все еще остается для меня загадкой, я уже привыкла к ее незаметности, к тому, что она шныряет по дому тихо, словно кошка; похоже, единственный человек, с которым ей комфортно, – это Беатриса. Когда мы идем на кухню, Бен спрашивает меня, часто ли я вижу Ниалла, и по его напускной беззаботности я понимаю, что он пытается подавить в себе чувство ревности – его беспокоит мысль о том, что он больше не единственный мужчина в жизни сестры.

Разогревая на ужин куриную запеканку, приготовленную Евой, я говорю ему, что Беатрисы нет дома, она ушла с Ниаллом в какую-то картинную галерею. Лицо его застывает, но я делаю вид, будто ничего не замечаю, – мне не нравятся мои собственные эмоции по этому поводу. Я ставлю перед Беном тарелку с едой и иду в кладовку за бутылкой вина.

– Что-то мне подсказывает, что тебе это нужно, – говорю я, наполняя его бокал «Шабли». Он благодарно улыбается, глаза у него тусклые от усталости. Я выдвигаю стул напротив него и тоже наливаю себе бокал. Меня так и тянет рассказать Бену о загадочном сообщении на странице Люси в «Фейсбуке», но он выглядит таким усталым, таким измученным, что я не могу заставить себя досаждать ему подобными рассказами.

Позже, когда мы поднимаемся в его спальню, я подхожу к музыкальной системе Bang and Olufsen и уже собираюсь включить ее, как Бен окликает меня, заставляя вздрогнуть.

– Не трогай это! – рявкает он, подходя ко мне и отталкивая мою руку. – Она дорогая.

Мне становится обидно, но я напоминаю себе, что он проделал долгий путь, провел напряженные десять дней на ненавистной ему работе. Он просто устал, расстроен. Уже давно выяснилось, что он немного педантичен в некоторых вещах; он терпеть не может, когда я стираю или глажу его драгоценные дизайнерские рубашки или прикасаюсь к его дорогой технике. И это нормально. Это одна из его причуд. Это ничего не значит. Поэтому я отхожу и ложусь в постель. Когда он присоединяется ко мне, я начинаю стягивать с него трусы-боксеры.

– Не сегодня, Аби, – просит он, перемещаясь на другую сторону матраса. – Я сейчас совсем не о том думаю. Мне нужно поспать.

Он поворачивается так, что мне остается лишь смотреть на его спину, на родинку в форме четырехлистного клевера на правом плече, и от его слов меня пробирает холод.

На следующее утро я оставляю Бена спящим и отправляюсь на автобусе в город.

День выдался холодным, небо – ярко-голубое, едва ли не фиолетовое, а облака проносятся по нему слишком быстро, что предвещает дождь. Выйдя на автовокзале Бат-Спа и направившись в сторону Милсом-стрит, я поплотнее закутываю шею шифоновым шарфом. Я видела в магазине пару ботинок, которые хочу примерить; теперь, когда зарабатываю больше денег, я могу позволить себе их купить. Я иду с опущенной головой, сунув руки в карманы куртки, думая о Бене и о том, что может его беспокоить, и не замечаю направляющуюся мне навстречу женщину, пока почти не сталкиваюсь с ней.

– Извините, – говорю я, поднимая глаза. Передо мной стоит Джоди, одетая в пуховик и серые узкие джинсы, на ее обычно угрюмом лице играет улыбка. – Джоди, как дела?

На спине у нее кожаный рюкзак, похожий на большого жука.

Она смотрит на меня, и я вижу, что она пытается понять, откуда меня знает, а потом ее глаза вспыхивают, когда ее наконец осеняет, кто я такая.

– Аби, верно? Ну и как тебе живется с чокнутыми близнецами?

Меня раздражает ее неблагодарность.

– Они не чокнутые.

Она смеется, но смех ее звучит тускло, неискренне. Какая-то женщина пытается обойти нас по узкому тротуару и недовольно хмыкает. Я извиняюсь и отхожу в сторону, Джоди следует моему примеру. Слабые брызги дождя осыпают мою щеку. Несмотря на то что Джоди не вызывает у меня теплых чувств, я спрашиваю, нет ли у нее времени на то, чтобы посидеть за чашечкой кофе – я хотела бы задать ей несколько вопросов. Джоди обдумывает мое предложение, и я вижу, как она прикидывает варианты. С одной стороны, она не прочь посплетничать о «чокнутых близнецах», как она их называет, но с другой – опасается ввязываться в это, сказать что-то, что может до них дойти. В конце концов она соглашается, и мы отправляемся в кофейню неподалеку от римских бань.

Мы занимаем единственный свободный столик наверху и с облегчением опускаемся на стулья. Джоди снимает рюкзак и сбрасывает с плеч свою дутую, как на эмблеме шин «Мишлен», куртку, повесив