житейское, и когда-нибудь обязательно наступит момент просветления, на него снизойдет озарение, и тогда он сможет нести народу "чистое, доброе, светлое".

— Иисуса тоже судил светский всадник Понтий Пилат, но принимали решения первосвященники во главе с Каиафой. Что это? — продолжил спрашивать отец.

— Коррупция, — ответил Алеша и поперхнулся словами. Он вообще перестал понимать, куда клонит батюшка. Убийцы, заработки, Вера, всадник — все до кучи. Конечно, надо валить из этой системы. Вон, предок, удрал — и ничего, преуспевает. Правда, как бы не замалчивалось или утаивалось, но факт такой: откупился папа сыном. Что ж, значит, так надо было. У отца есть мать и семья. У него пока никого нет. Вот и не будет никаких ограничений в скором побеге. Уж родителя не пойдут наказывать. Стоп, неужели отец боялся наказания, когда отсылал его за монастырские стены? А если боялся, то не Божьего, а церковного. Но наказание без приведения в исполнение — пустой звук. Кто может свершить кару?

— Меня определили в группу "русов", — внезапно охрипшим голосом сказал Алеша.

Голова отца дернулась, как от удара хлыстом. Он осознал, что смысл ранее ничего не значащего для сына слова внезапно стал ему если и не до конца ясен, то понятен. В общих чертах, в смутных догадках — но понятен.

Где-то у стен невнятно переговаривались два землекопа самого зловещего вида: тощие, с всклокоченными волосами, с перепачканными землей одеждами. Опершись о лопаты, они отдыхали на краю огромной ямы, похожей на братскую могилу. Зачем понадобилась делать подкоп прямо возле кирпичной кладки? Или положить в него очередного свежеудавленного вольнодумца? А кто держит в руках концы веревки, перехлестнувшей шею несчастного? Не убий — серьезная заповедь, не каждый из обычных людей ее сможет нарушить, не говоря уже о монастырской братии. Приглашать заплечных дел мастера от местного князька, тем самым попадая от него в зависимость?

Два грача, пользуясь передышкой землекопов, важно и многозначительно вытаскивали из свежевскопанной кучи земли червяков и хвастались друг перед другом: "Кар!" "И у меня — кар!" Очень подозрительные грачи, привыкшие к таким земляным работам.

Чуть поодаль какой-то пес, облезлый и костлявый, растянул в ухмылке свою пасть и вывалил язык. Дышит часто и прерывисто, будто пробежал до этого расстояние от самого Рима без единой остановки. Так могут вести себя только умалишенные собаки, тронувшиеся рассудком от постоянной близости со смертью.

Погибель, везде тлен и разруха. Алеша помотал головой из стороны в сторону, словно отказываясь от предложенного ярлыка, дающего право на вступление в клуб параноиков без всякой очереди и рекомендаций.

Землекопы, закончив отдых, попрыгали в яму и, кряхтя и вздыхая, ломами выкатили из-под фундамента прямо в вырытую траншею большой камень. Судя по трещине на стене, этот камень земля выпирала, отчего стена-то над фундаментом и разрушалась. Грачи сей же момент сорвались с места и полетели куда-то вдоль дороги, держась, вероятно курса к помойкам ближайшей деревни. Собака недоуменно взглянула себе под задранную к небу заднюю ногу, пару раз облизнулась и упала тут же без сознания: проделанная инспекция ввергла ее в состояние глубокого сна, о чем свидетельствовали мерно вздымающиеся бока и абсолютное равнодушие к происходящему в мире.

Алеша еще раз тряхнул головой, улыбнулся своим самым маргинальным мыслям и сказал отцу:

— Ну, ладно, пора мне, отец. Да и тебе тоже — путь-то обратно неблизкий. Сейчас наставники набегут, ругаться станут.

Батюшка протянул вперед огромную, как лопату, ладонь и проговорил:

— Ты вот что, Алеша! Решишь уйти отсюда — долго не раздумывай. Беги и назад не оглядывайся. За нас не беспокойся. Мы — другая жизнь. А у тебя теперь своя. Мать тут одежки собрала в узле, припрячь ее для такого случая. Только в зиму не уходи — худо зимой, надеяться не на кого, а в лесу не пересидишь. Ну да ты теперь совсем взрослый стал, разберешься. Понял, сын?

— Понял, отец, — пожал протянутую руку Алеша, улыбнулся родителю и добавил. — Все будет нормально. Не переживайте за меня. Все будет хорошо.

Он ушел по направлению к монастырским воротам, и те захлопнулись за ним, словно проглотили. Отец провожал его взглядом, потом, как-то вмиг постарев, опустив безвольно плечи, сел в свою повозку и тронул коня. Тот сей же миг уныло побрел — не любил, видать, когда его трогают — боялся щекотки. Отец не вытер слез, собравшихся в уголках глаз, те высохли самостоятельно, оставив после себя легкое саднящее ощущение, но Михаил на это не обращал никакого внимания.

Оброненная Алешей фраза про определение его в некую группу внесла ясность о готовящейся для его сына участи. Неужели попы были настолько прозорливы, что, забирая из семьи мальчишку, уже знали, кем тому суждено быть? Или такое решение пришло по совокупности Алешиных морально-волевых качеств, проявленных за годы предыдущего обучения? В любом случае теперь остается уповать только на судьбу, да на Бога, чтобы не позволил загубить парню душу в самом начале своей жизни.

Михаил будет каждый день молиться за сына, Марыся — тоже, да и ребятам, что постарше, тоже надо наказать, чтоб не забывали о судьбе своего старшего брата. Мысли как-то сами собой свернули в русло повседневных забот, лишь только ближе к ночи он, уже без былой горечи, подумал: "Не каждый может стать русом, может, у Алеши и не получится, и переведут его в звонари?"

В это же самое время его сын, жестоко избитый, лежал на холодном каменном полу кельи, приспособленной под тюрьму. В углу беспорядочной грудой тряпья покоилась разорванная в клочья одежда, собранная его матерью на всякий случай. Это не было случайностью. Это было началом обучения парня в тайной группе "русов", о значении слова которого он догадался только перед самими стенами. Отец знал, но ничего не сказал, теперь знал и он сам (rus в переводе с рунического санскрита — убивать, ранить, примечание автора).

Алеша не видел своих наставников, с ним общались только дюжие и не очень монахи, с Божьим словом вколачивающие в него непонятные истины. Скоро он совсем перестал обращать внимание на слова, только интонация, только движения рук-ног и иногда каких-нибудь подручных средств.

Если после первого рукоприкладства он думал, что произошла какая-то ошибка, ничего противоправного с его стороны не свершилось, поэтому практически и не оказывал никакого сопротивления, то потом ситуация изменилась. Били его жестко, но не жестоко: сто раз можно было переломать кости, отбить внутренности, просто замордовать до смерти, но этого не происходило. Алеша где-то в глубине своей души