Святого Писания — святой отшельник тут же уходит. Куда? Да все туда же, милый друг, все туда. Святые — они редко живут со сломанными шеями. В этом плане им ничто человеческое не чуждо тоже.

Алеше было страшно слушать. Хотелось закрыть уши и верить в добро, не видеть зла. И домой тоже хотелось. Впервые, пожалуй, за последние месяцы. Отец был честен перед самим собой: не найдя в себе силы служить Богу, прислуживая Золотому тельцу, решил службу эту задвинуть подальше и посвятить себя уходу за этим тельцом.

— Что ты рисовал? — желая сменить тему, Алеша задал первый пришедший в голову вопрос.

— Так, безделицу одну, — нехотя ответил Иванка, для которого прозвучавшая речь была сродни с исповедью. — Гороскоп называется. Самый точный в мире календарь.

— Почему? — удивился парень.

— Потому что привязан к звездам, а не к прихотям.

— И ты умеешь его составлять?

— Нет, не умею, — вздохнул арестант. — Был я в Батиханстве, наблюдал росписи. А потом на Готланде такие же видел. И еще на Рюгене. Все они имеют отношения к каким-то событиям. Вроде бы к библейским, но чуть иным. Главное в них — это даты, только попробуй в них разобраться — голову сломаешь. Да и перерисовываются уже какими-то умниками, затираются и просто уничтожаются. В общем, время нужно, чтобы разобраться. Да где ж его теперь взять, это время?

— Мы тоже в Батиханство едем, — сказал Алеша.

— Вот и посмотришь своими глазами, если будет интерес, — заметил Иванка и зевнул: беседа его утомила. Он, словно бы выдохся, устроился в своем углу и затих.

Алеша не стал его больше тревожить, он и сам не прочь был завалиться где-нибудь под звездным небом и попытаться увидеть свой гороскоп. Что рисовал на полу бедный Иванка, так и осталось тайной. Наверно, дату своей безвременной кончины. Потому что утром, когда парня растолкали и отправили по пути-дороге: кухня — конюшня — снова кухня — и опять конюшня, обернувшись на клетку, он заметил, что она пуста. Зато три ободранных и неопрятных местных прислужника с лопатами наперевес отправились куда-то за ограду, толкая перед собой тележку с продолговатым изогнутым тюком на ней.

Алеша в Батиханстве решительно ничего привлекательного для себя не обнаружил: слишком много людей, суета и прилетающие из ниоткуда пинки под зад. Такие же, как и он, парни, пригнанные, откуда ни попадя, шептались об оргии, которая должна была состояться в одну из ближайших ночей. А потом они разъедутся обратно, и будет счастье. Суть предстоящего мероприятия для Алеши была загадочна, он и не забивал себе голову. Зато увидел приснопамятные гороскопы на потолочных арках, на стенах и даже печах. Одна деталь ему запомнилась: Аполлон с сияющими рогами на голове всегда был изображен рядом со львом. Точнее, конечно, наоборот — лев, величиной с собаку, всегда присутствовал поблизости от ног бога. Лица у Аполлона не было видно, но кое-где какой-то умелый художник прорисовал контуры сквозь испускаемые лучи. Или себя пытался запечатлеть на память, или какого-нибудь номерного Батю — те почему-то были наперечёт.

— Видишь гриву? — как-то прозвучал у него над ухом голос на слэйвинском языке. Алеша как раз возвращался с кипой высушенных после стирки начальственных риз и замер у ворот — там тоже присутствовала роспись.

— Не вижу, — на всякий случай сказал он и посторонился.

Огромный мужик, заросший бородой до самых глаз, держал в охапке недовольных гусей в количестве три штуки. Гуси молчаливо извивались, и можно было подумать, что они танцуют свой надменный ритуальный танец.

— Значит, слепой, — сказал мужик и придавил свою ношу — птицы стразу же умерили прыть движений и задумчиво уставились выпученными глазами в землю.

Алеша пожал плечами и вознамерился уйти своим маршрутом.

— Зачем эти новомодные художники чертей-то с гривами рисуют? — проговорил мужик, сплюнул под ноги и пошел прочь.

Это откровение удивило Поповича. Он сдал с рук на руки свою поклажу и под аккомпанемент криков: "Куда гусаки подевались?", припустил со двора. Мужика он догнал сравнительно быстро, тот неторопливым шагом двигался по направлению к кустам, в изобилии произраставшим на этом берегу реки Тибр. В кустах сидели злобные комары, которые могли искусать приглянувшихся им людей до лихорадки.

— Эй, погоди! — сказал Алеша, приближаясь. — Там гусей ищут.

— Так чего же мне годить? — ухмыльнулся детина, даже не повернув головы. — Наоборот ускориться надо. Или ты меня остановить хочешь?

Последняя фраза прозвучала почему-то даже радостно, никакой угрозы, сплошной позитив.

— Да нет, — ответил Алеша, безотносительно заулыбавшись. — Но другие прибегут, гусей отбивать начнут.

— Не боись, не прибегут — они наши кусты за три версты обходят. Ибо там — что? Там комары. А они — ужасно злобные животные. Да ты сам погляди.

Из зарослей вылезли три "комара", косматые и молчаливые. У таких вряд ли кто ночью спросит, как пройти в библиотеку. Один из них глухим басом пробормотал:

— Проблемы, Арагорн?

— Думаю, что — нет, Боромир, — ответил детина и добавил, обращаясь к Поповичу. — Ты чего за мной потащился-то?

— Так вопрос у меня.

— Ну, это дело поправимое: у нас у всех вопросы. Точно, парни?

Парни не ответили, приняли гусей, для порядка резко встряхнули каждого из них за шею и двинулись вглубь бурелома. Мужик пошел следом.

— А можно мне с вами? — спросил Алеша.

Тот, что Арагорн, пожал плечами, остальные же никак не отреагировали. Попович подобрал подол своей "туники" и зашагал следом. Они по дуге обогнули загаженный пруд, примыкающий к Батиханству, и среди холмов достигли развалин каменного строения. Здесь люди раздули едва теплившийся костер, ощипали несчастных гусей и, щедро обмазав тушки грязью, затолкали их в угли. В меру своих сил Алеша помогал, на самом деле стараясь не путаться под ногами. Наконец, с делами было покончено, осталось лишь ждать, когда же поспеет добрая еда.

— Что ты хотел узнать? — спросил Арагорн.

— Про гривы, — признался Алеша. — Что ты имел ввиду?

Вместо объяснений тот указал рукой на своего третьего товарища.

— Это Леголас, — представил он. — А другой…

— Знаю, знаю, — вмешался Попович. — Его зовут Гимли. И все вы — Братство Кольца (см также Р. Р. Толкиен "Властелин Колец", желательно в обработке Питера Джексона, а еще желательней — Гоблина-Пучкова, примечание автора).

— Сообразительный мальчишка, — усмехнулся тот, что Гимли.

Эти четверо побитых жизнью и скитаниями мужиков оказались дружинниками очередного слэйвинского князя Глеба, промышлявшего специальными поручениями некогда готтского вельможи Гейдриха. На самом деле