Более того, ее подбородок сморщился. В тот миг она, казалось, поняла нечто такое, на осознание чего у меня ушла лишняя секунда.

И тогда я понял.

Мы догадались об этом еще до того, как Риз решил использовать свою жалкую глотку. — Тебя изгнали из Весны, — провозгласил он, чтобы все услышали, а затем с торжеством уставился на принцессу. — Но зачем останавливаться на достигнутом?

Моя грудь провалилась. Невидимая маска соскользнула с моего лица, потому что я не мог этого скрыть. Я никак не мог скрыть, что это со мной сделало.

Осень требовала наказания для Бриар. Они сочли ее неверной наследницей на грани безумия.

Но они не были заинтересованы в том, чтобы бросить ее в темницу. Нет, на глазах у ее подданных, друзей и свидетелей — Королевского Совета, Короны Весны, Эйра, Каденс, Пози, Вейл и Элиота — они намеревались сделать кое-что похуже.

Они заберут все, чему она поклонялась. Они лишат ее того, что она ценила больше всего. Они разлучат ее со всеми.

С ее родиной.

С ее короной.

Со мной.

40

Бриар

Земля накренилась. Кровь отхлынула от моего тела, жизненные силы покидали меня. На мгновение каждый обрывок звука и каждый силуэт расплылись, словно кто-то окунул меня под воду.

Тебя изгнали из Весны. Но зачем останавливаться на достигнутом?

Казалось, по двору разносятся выкрики и требования. Но я не могла разобрать, кто именно говорит и сколько их.

К счастью, сильная рука сжала мои пальцы. Поскольку мои собственные оледенели, человек, державший меня, пытался вдохнуть в меня тепло.

Поэт. Его рука обхватила мою, словно защитные ножны.

Наконец мое зрение прояснилось. Звуки ворвались в уши, острые как нож.

Мама обрела четкость, ее обезумевшие черты были на грани того, чтобы сломаться. Поэт возвышался передо мной. Его пальцы крепче сжали мои, чтобы я не упала.

Выражение лица матери и близость тела Поэта вытеснили из меня шок. Я, должно быть, ослышалась. Это какая-то ошибка.

Но по мере того как оцепенение спадало, ко мне возвращалось благословенное тепло. Оно побежало по венам, позволив мыслить ясно. Рассудок расколол мой разум, словно яичную скорлупу. И из-за этого на меня обрушились куда худшие чувства.

Боль. Утрата. Скорбь.

Я знала, чего ожидать. Я поняла это по лицу матери, по непреклонной хватке Поэта и благодаря годам воспитания. Я всё поняла, и мне не нужно было, чтобы кто-то произнес еще хоть слово.

Жизнь наставляла меня. Мое воспитание научило меня. Традиции, история и опыт снабдили меня достаточными знаниями.

Как и Поэт, я осознавала, что Мать никогда не санкционирует мою казнь и не потерпит, чтобы меня бросили в тюремную камеру. И все же я не могла предвидеть альтернативы — до этого момента.

Вчера Мать покинула лазарет, чтобы проверить Нику и войска, а затем поговорить с Ризом. Она сделала это по его просьбе. Этот самый момент — вот о чем они говорили.

Фиолетовые полумесяцы под глазами матери свидетельствовали о том, что она не спала, что это решение душило ее всю ночь. Более того, усталые лица советников говорили о том, что они согласились с моей судьбой. Наверняка они сами посоветовали это, не видя иного выхода.

Поэтому выслушай свое наказание сейчас.

Я заставила себя обойти Поэта, игнорируя поток его ругательств. На негнущихся ногах я приблизилась к Матери, цепляясь за ее взгляд.

— Мама, — взмолилась я тихим голосом. — Мама, пожалуйста.

Она отвернулась, чтобы толпа не увидела. Пока наши тела заслоняли им обзор, она схватила мои руки и сплела наши пальцы. Ее глаза блестели от слез, но говорила она яростно. — Они причинят тебе боль, — пронзительно прошептала она. — Если ты останешься, они причинят тебе боль.

Да, именно это я и предвидела. Ее мольба въедалась мне в плоть. Если я буду отбывать свое наказание здесь, в любом качестве рядом с этим оскорбленным двором, кто-нибудь обязательно отомстит. И как бы сильно Мать и Поэт ни клялись защищать меня, они не смогли бы сдержать это обещание.

Они бы умерли за меня, как и я за них. Но гарантий не было. Один взгляд не в ту сторону, одно мгновение, когда я окажусь вне их поля зрения, и это могло случиться.

Клинок у горла. Подушка, прижатая к лицу и лишающая воздуха.

А если не физическое нападение, то убийца мог бы прибегнуть к неожиданному. К яду, например.

В любое время. В любом месте.

Как и Мастера, нападавший счел бы это своим долгом. Он бы посчитал себя милосердным спасителем Осени. Учитывая это, я подверглась бы гораздо большей опасности, если бы осталась.

В свою очередь, я бы подвергла опасности тех, кто мне дорог. А этого я никогда не допущу.

— Ты знаешь, что я должна сделать, — взмолилась Мать, мука исказила ее лицо. — Но я не могу.

В этот момент она выглядела так, как бывало выглядел Отец, столкнувшись с невысказанным выбором, когда оказывался в ловушке между долгом правителя и человечностью — друга, родственника, родителя. Или, возможно, для моей матери это вообще не было выбором.

Поэтому я сделала выбор за нее.

Я бросила на нее еще один долгий взгляд, запечатлевая ее черты в памяти. Волосы цвета ржавчины, уложенные на макушке в корону из кос. Родинка на мочке уха. Пышная фигура, которой я всегда завидовала. Храбрость, к которой я стремилась. Моя невоспетая героиня.

Принцесса делает то, что должна, чтобы обезопасить себя.

Принцесса делает все, чтобы обезопасить свою семью.

Отпустив ее, я попятилась назад, пока моя спина не ударилась о твердую грудь Поэта. От его одежды исходил жар, а мышцы излучали тепло, словно что-то вулканическое. Я закрыла глаза, впитывая ощущения от него, пока еще могла.

Мое внимание переключилось на Каденс, Пози и Вейл. Мои подруги смотрели в ответ с отчаянием, их лица сминались, как бумага.

Неподалеку хмурился Эйр, словно предвидя мою судьбу. Его руки сжали рукояти мечей на бедрах, широкая фигура рыцаря создавала барьер между толпой и мной.

А затем мои глаза нашли его. Эти измученные голубые радужки. Лицо, с которым я выросла, отражающее неверие и ярость. Беспомощный взгляд Элиота вцепился в мой.

Я сморгнула слезы и подняла голову. Затем сделала реверанс, сложила руки перед собой и стала ждать.

Мама усилием воли вернула лицу бесстрастное выражение. — Разжигание битвы между простолюдинами и рыцарями является основанием для обвинения в государственной измене — преступлении, не зависящем от титула и ранга. За эти проступки, — ее голос дрогнул, как шаткий мост, — за эти проступки я