мной. Он с любовью, со свирепостью вжал свою талию в мое тело и прорычал мне в губы: — Это за тебя я бы убил.

Кровь бросилась от пальцев ног к пупку. Моя киска сжала его член, а затем распахнулась. Я напряглась и разрядилась в едином вое, мои влажные стенки пульсировали вокруг него.

Каждая клеточка воспламенилась. Волны удовольствия сводили мое тело судоргами, горячая черная пелена застилала зрение.

Поэт зарычал. Он бросил свой член вперед, вколачиваясь в меня раз, другой, еще трижды. Затем его бедра замерли. В следующее мгновение мышцы шута содрогнулись, и его сдавленный рев поглотил комнату.

Это чудесное лицо исказилось от восторга. Его глаза потемнели. Его рот приоткрылся, издавая поток дикого шума. И к этому я никогда не смогу привыкнуть — к его виду, когда он кончает.

Я вскрикнула, моя киска снова и снова трепетала от его образа. В муках разрядки мое сознание сжалось до одной вещи. Одной мысли. Одной истины. Она разлилась по моей крови, глубоко прочувствованная и врожденная.

Я люблю это.

Я люблю тебя.

Я люблю нас.

Вместе мы без сил осели в ванне. Рот Поэта прижался к моему горлу, и он тяжело выдохнул: — И я был опустошен, ибо она вонзилась глубоко.

Стихи ласкали мои уши. Я крепче обхватила его мускулистую фигуру руками и ногами и зарылась пальцами в его влажные волосы. Мое тело не было истощенным, оно плыло, как плот. И со временем я знала, что это самое тело укрепится, как дерево после бури, стойкое и непоколебимое.

Возможно, именно это и делала любовь. Возможно, именно это происходило, когда два человека связывали себя узами.

А может, это было нечто другое. Как и в любой паре, возможно, это была исключительно наша собственная история. Мятежная, соблазнительная, страстная сказка для посиделок у костра.

— Твоя, — взмолилась я.

Поэт поднял голову и процедил: — Моя.

Теперь я понимала. Оба этих слова значили одно и то же, потому что каждое из них было переплетено с другим.

Словно ленты.

39

Поэт

То и дело я просыпался, чтобы понаблюдать за спящей принцессой, опасаясь, что кошмары могут просочиться в ее сны и я ей понадоблюсь. А может, это мне нужно было, чтобы она отгоняла моих демонов. Мои способы справляться с трудностями часто включали дорого сшитую одежду, кубок качественного вина, блестящее выступление, увенчанное овациями, каждую секунду, проведенную в компании моего сына, пьянящую смесь смеха Бриар и ее оргазмов, и…

Что ж, мой список был длинным.

Сегодня ночью источник моего здравомыслия сузился до одной детали. Вид Бриар, уютно устроившейся в пуху — с расслабленным лицом, грудью, обнаженной поверх одеяла, и веснушками, рассыпанными по всему телу, — временно убил мрачные мысли, терзавшие мой разум.

Тонкие струйки воздуха вырывались изо рта принцессы и шевелили пряди ее волос. Иногда эти локоны темнели, как ржавчина на волосах ее матери. В другое время они сияли градиентами: от алого до червонного золотисто-красного. Отдыхая обнаженным рядом с ней, я накручивал несколько прядей на палец.

Будь это обычное утро, я бы подумывал о том, чтобы разбудить Бриар, уткнувшись лицом между ее бедер. Вместо этого я проваливался в сон и выныривал из него, следя за тем, чтобы женщина проспала всю ночь.

Миссия выполнена. Мы проспали весь следующий день вплоть до сумерек. Вид с ее балкона уступил место густым облакам, плывущим по серому небу, словно клочья хлопка. Позже мог заморосить дождь, который помог бы смыть кровь со двора.

Эта мысль подняла на поверхность другие паршивые воспоминания. От тел, разбросанных по всему двору, до вида того клинка, вонзившегося в живот Бриар; от первобытной жестокости, которую я испытал, видя, как ей больно, до этой чертовой жалкой ухмылки Риза; от обессиливающего крика ярости Бриар до того, как все пялились на нее.

К каким выводам они пришли. Что они предположили.

Двор оказал моему сыну такой же прием, когда они впервые увидели его. И поэтому я знал, о чем думают эти фанатики, наблюдая за срывом принцессы. Я знал, что это значит, потому что жил в этом ужасе с того дня, как родился Нику.

Ядовитые выводы, которые они сделали о Бриар, отпечатались на их лицах. Но хотя шут часто был на дюжину шагов впереди всех, мой одурманенный мозг спасовал. Я не мог предсказать, к чему приведет этот хаос.

Как бы то ни было, я не позволю этому случиться. Скорее я снесу этот дворец до основания.

Прошлой ночью моим приоритетом было успокоить Бриар. Я заставил ее кончить дважды в ванной, затем мы смыли друг с друга грязь, прежде чем лечь в ее постель. Но этим утром мои планы изменились.

Они думали, что знают предел ярости шута? Границы его силы и хитрости? О, они даже не начали осознавать, как больно я могу ужалить. Да, если они придут за ней, это королевство узнает.

Тихий вздох сорвался с губ Бриар, когда ее ресницы дрогнули и открылись. — Мммф.

Мои губы дернулись в полуулыбке, тысячи эмоций заиграли в моей груди. — Добрый день, сладость. Или, скорее, добрый вечер.

Сплетясь конечностями, она перевела взгляд с моего обнаженного тела на мое весьма выдающееся лицо. На секунду блаженный розовый оттенок разлился по ее щекам. Но затем реальность прокралась на ее черты, печаль пролегла между ее бровей.

Несмотря на это, ее подбородок не сморщился. Напротив, она приподняла его.

Ах. Полюбуйтесь на мою стойкую колючку.

Она уткнулась в меня и прошептала: — Я хочу куда-нибудь пойти.

— Куда угодно, — ответил я.

Но по этому мягкому тону я понял ее пункт назначения. Это было то же место, куда стремился и я, — единственный человек, который имел значение за пределами этой комнаты.

Мы оделись и бесшумно прошли по коридору в покои Нику. Эйр ждал у входа и выпрямился, когда мы появились. Утрата тяготила его черты, словно мокрый цемент, а радужки потускнели, напоминая синий металл. И все же скорбь исчезла, как только он заметил нас.

Игнорируя всякое подобие протокола, Бриар опустилась на колено перед солдатом. Она склонила голову и сделала реверанс, словно приветствуя равного по крови. — Сэр Эйр.

Этот человек охранял Нику. Он защищал мою принцессу и наши секреты. Он встал на нашу сторону прошлой ночью, невзирая на то, что случилось с его товарищами.

Я последовал ее примеру и поклонился ему. И как бы мне ни нравилось слушать собственный голос, мне не нужно было ничего говорить. Тон Бриар выражал все: сочувствие,