А затем я увидел их.

Граф Михаил Александрович Самойлов поднимался по лестнице неспешно, под руку с супругой. Графиня Наталья Алексеевна — безупречная, с идеально отточенной светской улыбкой. А чуть позади, на полшага, шла Алла.

С Самойловыми у меня была своя история — длинная, с шероховатостями и пока без развязки. Когда-то они смотрели на наш Дом сверху вниз, но с тех пор многое изменилось. Однако графиня Наталья Алексеевна была не из тех, кто меняет мнение. В этом плане они были уж очень похожи с отцом Дениса.

Что ж, раз у нас получилось заставить старшего Ушакова переменить мнение, быть может, получится и с Самойловыми?

Официальная часть началась ровно в половине восьмого.

К этому моменту в Танцевальном зале под хрустальными люстрами собрались все гости, и граф Ушаков взял слово. Говорил он коротко и сухо — быть может, чуть суше, чем следовало на подобном вечере. Он рассказал о старинном роде Ушаковых, о Доме Фаберже, чьё имя сегодня знают во всём цивилизованном мире. Сказал, что рад союзу.

Но кто по-настоящему радовался — так это его супруга. Радость и эмоциональность Татьяны Львовны в очередной раз скомпенсировала сухость его сиятельства. Мать Дениса то и дело промакивала слёзы батистовым платочком.

Потом министр двора граф Баранов выступил вперёд и развернул лист с двуглавым орлом.

— Поздравительное письмо от Его Императорского Величества, — провозгласил он, и зал стих.

Государь не приехал — был в Гатчине, — но прислал тёплые слова поздравления молодым и пожелание долгого и счастливого союза. Коротко, не без канцеляризма, но сам факт такого письма дорогого стоил. Я заметил, как у отца чуть распрямились плечи. Незримая поддержка государя и признание им наших заслуг — это было то, ради чего мы пахали последний год. И с этим все были вынуждены считаться.

Дальше последовало благословение родителей, а за ним — вручение подарков.

Первыми свой дар преподнесли Ушаковы. Графиня Татьяна Львовна, уже не сдерживая слёз, поднесла Лене плоский футляр старого тёмного бархата.

— Это принадлежало моей бабушке по матери, — проговорила она дрожащим голосом. — Старинный жемчуг, подаренный моей бабушке, когда та была фрейлиной императрицы. В нашем роду его всегда передавали женщинам… Теперь это твоё, Леночка.

В футляре лежали аккуратные бусы из крупного пресноводного жемчуга. Всего одна нить, застёжка из золота, но эта красота была вне времени. Не самоцветы, не блеск камней — другое. Тихое благородство старого рода. Лена ахнула и порывисто обняла графиню, и тут уже не выдержали ни та, ни другая.

— Спасибо! — выдохнула сестра, но её благодарность утонула в аплодисментах.

Затем настала наша очередь.

Отец кивнул мне, и я подал знак лакею. Канделябры внесли на двух подушках и поставили на стол перед молодыми.

— Дом Фаберже желает счастливой паре иметь дом, в котором всегда будет тепло и светло, — сказал Василий просто. — Это парные канделябры. Мы надеемся, что они украсят и сделают теплее ваши трапезы.

По залу прошёл одобрительный гул. Канделябры рассматривали, узнавали руку Дома, кивали. Великий князь Михаил Александрович подошёл ближе, оценил серебро, хмыкнул и поднял бокал.

— За мастеров, которые делают прекрасные вещи для жизни, а не только для музея, — произнёс он. — И за то, чтобы этот свет горел в новой семье долго. Горько кричать ещё рано, но — за жениха и невесту!

— За жениха и невесту! — отозвался зал.

Хрусталь звенел, французское игристое лилось рекой, Денис держал Лену за руку, и оба светились от счастья.

Великий князь между тем не спешил отходить. Он ещё раз оглядел канделябры, потом повернулся к отцу.

— Я слышал, Василий Фридрихович, вас ждут осенью в Поднебесной, — произнёс он негромко. — Я рад, что наш Двор одержал эту дипломатическую победу, и желаю вам успеха и вдохновения.

— Постараемся не посрамить имя, ваше высочество, — спокойно ответил отец.

— Не сомневаюсь, — кивнул великий князь и отошёл.

Я заметил, как переглянулись пара старых князей, а граф Баранов едва заметно улыбнулся отцу. А я, отступив на полшага в тень, в очередной раз заметил Самойловых.

Граф поднял бокал вместе со всеми. Графиня Наталья Алексеевна пригубила игристое и поверх бокала медленно обвела взглядом зал — нас, отца, орден на его груди, канделябры, Лену в ослепительном наряде. Оценивала, взвешивала и явно считала в уме, чего стоит этот новоиспечённый союз титула и таланта.

А Алла смотрела на меня.

Наши взгляды встретились. Всего на мгновение она мне улыбнулась и тут же опустила взгляд, потому что её мать была рядом.

Я поднял бокал и сделал глоток за молодых. И, пожалуй, ещё за кое-что, о чём вслух говорить было пока рано.

Тем временем официальная часть закончилась, и вечер мягко перетёк в фуршет.

Лакеи разносили игристое и закуски, гости разбрелись по анфиладе, разбились на группки, и над залами поплыл ровный гул светской беседы под аккомпанемент струнного квартета.

Меня перехватывали на каждом шагу. Кто-то поздравлял с помолвкой сестры. Кто-то будто между делом заговаривал о Поднебесной, прощупывая, правда ли Дом Фаберже пригласили к самому Сыну Неба.

Старый князь Голицын долго тряс мне руку и допытывался, не возьмёмся ли мы починить его фамильный перстень, в котором «камень потускнел, и душа из него ушла». Я вежливо обещал взглянуть. Души мы, конечно, не возвращали, но наверняка вещицу можно было отреставрировать.

Теперь имя нашего Дома звучало теперь иначе, чем год назад. Тогда нас в лучшем случае терпели. Сейчас — искали знакомства. Приятная перемена, чего греха таить.

Я двигался по залу, держа в руке бокал, и краем глаза следил за одной фигурой у дальних окон. Алла стояла возле матери, как привязанная, и слушала рассказы княгини Воронцовой. Графиня не отпускала дочь от себя ни на шаг, словно боялась, что та немедленно сбежит, стоит ослабить хватку.

Граф Самойлов, впрочем, прошёл мимо меня сам — близко, почти вплотную. Кивнул, сделал несколько комплиментов, задержал на мне взгляд на полсекунды дольше, чем требует простая вежливость, — и проследовал дальше, к группе министра двора.

Графиня тем временем что-то негромко сказала дочери. Алла кивнула, бросила на меня один короткий взгляд — и отвернулась.

Что-то назревало. Я пока не знал, что именно, но чутьё тихо подсказывало: скучать сегодня не придётся.

Я как раз раздумывал, не сбежать ли мне на балкон к атлантам — единственным во дворце, кому сегодня было хуже, чем мне, — когда рядом возник лакей.

— Александр Васильевич? — произнёс он негромко и поклонился. — Прошу прощения. С вами желали бы переговорить их сиятельства граф и графиня Самойловы.

Я поставил