не понимаю, о чём Вы, Ваша Светлость, — лжёт он, заикаясь. Его взгляд сворачивает к самому дальнему ящику.

Кэтрин. Она там.

Прежде чем он успевает снова заговорить, я бросаюсь к деревянному ящику — и демон отступает, подавленный настойкой. Лицо Каттера бледнеет ещё больше, он заикается:

— Умоляю, Ваша Светлость, я-я не хотел…

Но его слова тонут, когда я отталкиваю его и приказываю людям на лодке вскрыть ящик. Они подчиняются по моему приказу. Я задерживаю дыхание, когда дерево разлетается в щепки, и от него не остаётся ничего. И тут по лодке разносится череда вздохов.

— Господи Иисусе, это женщина!

— Она ещё дышит! — кричит другой в изумлении. — Живее! Фонарь!

Я сам вынимаю Кэтрин и прижимаю её безвольное тело к груди. Её кожа холодна, пульс едва ощутим. Ярость бурлит внутри, но я подавляю её и бросаю взгляд на мистера Каттера.

— Верните эту лодку на корабль. И свяжите его. «Вдова» теперь принадлежит мне.

Мужчины кивают.

— Да, Ваша Светлость.

ГЛАВА 5

Плотские утехи

ДОРИАН

Несмотря на множество нижних юбок, Кэтрин дрожит. Её кожа бледна, а дыхание прерывается — это может быть только…

Это действие лауданума.

Она остаётся в комнате с заколоченными ставнями с разожженным камином. Когда влажные, тесные, удушающие слои её платья снимают, я проклинаю каждую кружевную ленту, что сковывает её. Она оголяется, а я не могу не смотреть. Узкая талия, кожа золотистая, гладкая и мягкая под моими пальцами. Изгиб её груди касается бежевой сорочки — и зверь внутри тоже видит её. Я отвожу глаза, чтобы он не вернулся.

— Нора, — приказываю я. — Тёплой воды. Сейчас.

Пока горничная исполняет поручение, кровать скрипит: я сажусь рядом с Кэтрин, растираю её ладони, затем запястья, отчаянно пытаясь вернуть им тепло. Нора возвращается и ставит таз с тёплой водой рядом со мной. Она смотрит, как я ослабляю корсет, распуская жестокие шнурки, чтобы лёгкие могли расправиться. Затем Нора подносит к носу Кэтрин флакон с нюхательной солью.

— Это ненадолго, Ваша Светлость.

Я жду, всматриваясь. Наконец Кэтрин чуть заметно шевелится, её глаза приоткрываются. И слышится хриплый звук:

— …Дориан?

Нора облегчённо выдыхает.

— Ваша Светлость, слава небесам, Вы в порядке. Его Светлость прыгнул с корабля, чтобы спасти Вас…

Я поднимаю руку, жестом веля Норе уйти.

— Позову Вас позже.

Смущённая, она сжимает губы и приседает в реверансе.

— Да, Ваша Светлость.

Горничная тревожно оглядывает свою госпожу, но все же уходит.

— Лауданум, — объясняю я, когда Кэтрин окончательно приходит в себя. — Вас опоили.

Её губы приоткрываются, голос становится тягучим, на висках выступает испарина. Она ненадолго приподнимает голову с подушки.

— Стюард… мистер Каттер…

— Арестован. Вместе с капитаном. За измену.

— Измена, — повторяет она. — Надеюсь, петля затянется туго.

Я убираю влажные волосы с её лба. Они мягкие на ощупь — достаточно, чтобы мой член сжался.

— Глупая девочка, — шепчу я. — Неужели ты правда верила, что мир наточит свои когти только на меня?

Она слабо улыбается.

— Мы не прожили в браке и дня, а я уже ненавижу быть герцогиней.

Я не сдерживаю смешка, пока беру ткань, смачиваю её водой и промокаю пот со лба Кэтрин. Моё прикосновение лёгкое, но челюсти сжаты. Под этой маской спокойствия ярость сдерживает лишь тончайшая вуаль. Я не говорю того, что чувствую на самом деле.

Ты напугала меня до смерти. Я боялся, что потерял тебя.

— Ты потеряла бдительность, Кэтрин. Никогда больше.

Она вскидывает подбородок.

— Будь уверен, я не совершу ту же ошибку дважды.

Мои пальцы скользят по её горлу, большой палец гладит челюсть — проверяю пульс. Он слабый, но ровный. Я подношу к её губам стакан.

— Пей. Медленно.

Девушка пьёт, пока силы не оставляют её. Придерживая рукой за спину, я опускаю её на подушки.

— Ты не неуязвима, — напоминаю. — Я сделаю так, чтобы ты никогда об этом не забыла.

Кэтрин тяжело вздыхает, обессиленная.

— С каждой секундой этот факт становится всё очевиднее, муженёк.

Натягиваю одеяло выше, к её плечам, пальцы снова касаются её горла — я чувствую, как упрямо бьётся сердце.

— Ты искушала судьбу слишком много для одной ночи. Отдыхай.

Её глаза встречаются с моими, не моргая.

— Осмелюсь сказать, отдохнула я достаточно. Не хочу закрывать глаза — никогда больше.

— Упрямая женщина.

Она вздёргивает подбородок.

— Этот факт я буду носить с гордостью.

Лишь усмехаюсь её словам:

— Если ты умрёшь, не останется никого, кто оплакал бы тебя. Только я.

Она издаёт хриплый смешок.

— О, как же предки будут сокрушаться над слезами варвара.

Мой ответ сух:

— Неисправимая бестия.

Учащённое сердцебиение распирает рёбра. Я достаю из кармана ещё одну фляжку. Последнюю. Почти пустую. Это усиленная смесь, крепче прежней.

Кэтрин ничего не упускает. Она наблюдает как я пью с приподнятой бровью и рукой, прижатой к вискам.

— Ты планировал отослать меня. Почему тебе вдруг не всё равно?

Мои руки замирают, когда действие пассифлоры слабеет и монстр просачивается сквозь трещину уязвимости. Я прячу фляжку обратно в карман. Пассифлора замедлила его хватку, но не сдержала. Нет. Бледное свечение её перламутровой кожи на фоне пляшущих углей притягивает меня ближе.

Тусклое золото.

Сердце колотится о рёбра. Помимо моей воли во мне расцветает превращение.

Возьми её — требует зверь.

Возьми. Она твоя.

Я больше не могу с этим бороться.

Я поддаюсь.

Кровать скрипит, когда я придвигаюсь ближе. Мои слова... Не знаю, правда они или ложь.

— Ты никогда не была создана для безопасности гостиных или унылой привязанности напудренных вылощенных мудаков, что величают себя джентльменами. Поэтому ты и прибежала ко мне той ночью. Почему ты неустанно бежишь навстречу опасности? — я наклоняюсь ближе. — Твоё место здесь. Подо мной. В судорогах. Кончающая… ради меня.

Её дыхание перехватывает, когда наши взгляды встречаются. Глаза принцессы расширяются — она видит меня всего, особенно монстра, ибо приближается он все стремительнее.

— Так скажи мне, муж, — выдыхает Кэтрин, когда пальцы впиваются в простыни у груди, — зачем ты спас меня? Почему не отпустил? Чего ты искал — ведь явно не меня.

Её слова путаются в моём сердце, я рычу.

— Дурак внутри меня ответит, но я раздавлю его в пыль.

Кровать прогибается, когда я заползаю на неё и придавливая её хрупкое тело своей грузной статью. Мое колено зажато между её сбившимися юбками и тёплыми бёдрами. Мышцы уже ноют. Пальцы сжимают её челюсть, скользят ниже, пока не смыкаются петлёй на горле, удерживая на месте. И когда я расту, кровать снова прогибается. Её руки накрывают мои.

Такие маленькие.

Такие хрупкие…

Слабые…

Её сердце бьётся