поэтому они выстроили себе на острове Шань-мянь прекрасные одноэтажные дома и создали квартал, который может поспорить с дачными предместьями наших современных европейских городов. Дома эти тянутся длинными рядами, окруженные маленькими, тщательно возделанными садами; на многих домах развеваются на высоких флагштоках национальные флаги, указывающие, что здесь помещается такое-то иностранное консульство. Большинство многочисленных жителей острова – европейцы. Особенно много здесь англичан и немцев, ведущих крупный экспорт. Город не подчинен ни китайскому, ни какому-либо европейскому правительству. Это свободная международная республика в буквальном смысле слова. В городе свой театр, клуб, свои филармонические кружки, парки, сады, площадки для игры в лаун-теннис, но ни единого магазина на европейский лад и ни одной улицы. Управляет городом совет из представителей разных национальностей. Шань-мянь имеет собственную полицию, водопровод и пожарную команду; все это находится в превосходном состоянии и могло бы послужить образцом для соседнего Кантона, где все остается в том же виде, как тысячу лет назад. Обитатели Шань-мяня, живя среди монгольского царства, отрезанные от внешнего мира, однако, вполне довольны; все, что нужно для жизни, они получают частью из Кантона, частью из склада общества потребителей, а в улицах не нуждаются, так как в Южном Китае не знают экипажей – ни карет, ни телег. Единственным средством сообщения служат, как и в Кантоне, носилки.

Островок обособлен от китайского города, как крепость. С одной стороны его отделяет широкая Кантонская река, где обыкновенно стоит на якоре известное число европейских, в том числе и много немецких, пароходов; с другой же стороны канал с крутыми каменистыми берегами. Через канал перекинуты два моста, загороженных крепкими железными решетками и охраняемых шань-мяньскими полицейскими и китайскими солдатами, словно европейцам надо ежеминутно опасаться нападения со стороны монголов.

В былые времена эти нападения и были нередки. Еще в восьмидесятых годах разъяренная кантонская чернь ворвалась на Шань-мянь и сожгла часть европейского города. Согласно описаниям консулов, население Кантона самое ненадежное во всем Китае, легко воспламеняется, фанатично и ненавидит европейцев. Меня поэтому усиленно предостерегали, советовали мне быть осторожнее; такие советы я слышал даже в Шань-мяне, хотя там меньше боятся кантонцев, нежели где-либо. Я, однако, проводил целые дни в скитаньях по самым отдаленнейшим кварталам Кантона в сопровождении всего одного говорившего по-английски китайца, и нигде не встретил ни малейшей враждебности. Население, среди которого многие, может быть, впервые видели европейца, смотрело на меня с любопытством, но ласково отвечало на мои приветствие. Я безо всякой помехи заходил в буддийские кумирни, в тюрьмы, в лавки и частные дома, и невольный страх, тяготевший надо мной в течение первого получаса среди лабиринта узких улиц и переулков этого пользующегося дурной славою города, понемногу уступил место чувству полной безопасности.

Китайцы утверждают, что Кантон – самый большой город в их царстве. Очень может быть, что они правы, хотя суеверные китайцы никогда не производят народных переписей. По их мнению, это приносит несчастье. Приблизительные указания общей цифры населения города колеблются между миллионом и двумя с половиной. Да точная цифра тут и неважна. Во всяком случае в целом Китае больше жителей, чем в огромном английском государстве с колониями, Соединенных Штатах и еще нескольких европейских королевствах вместе взятых; в некоторых провинциях насчитывается от 20 до 30 миллионов населения; множество городов, которых в Европе не знают и по имени, имеют от одного до полутора миллиона жителей, Кантон же наибольший из них.

Вместе с тем он, пожалуй, и наиболее достопримечательный. Не по своим архитектурным постройкам, общественным садам, школам, музеям, фабрикам и т. п., – ничего этого в китайских городах не найдешь. Во всем Китае нет ни единого здания, не исключая и императорских дворцов в Пекине, которое бы величиной или роскошью могло сравняться с каким-нибудь частным европейским домом. Кумирни в большинстве случаев – жалкие, лишенные всякой красоты постройки с заросшими сорной травой дворами. Невзрачны и частные дома богачей. Большое здание, где производятся испытания кандидатов на государственные должности, смахивает на развалину; музеев нет, если не считать за таковые самых городов, фабрик здесь не знают, и во всем Кантоне нет ни одной паровой машины, нигде не встретишь ни газа, ни электричества. Кантон, как и другие города Китая, остается и поныне тем же, чем был пятьсот, тысячу и более лет назад; та же культура, те же обычаи, и нравы, и промышленность; он лишь сильно разросся, но не прогрессировал. И четыре тысячи лет назад ходила здесь подобная же монета, и то, что производилось, выделывалось здесь во времена Иисуса Христа, производится и выделывается и теперь. Все остается неизменным, на прежнем месте; ни шагу вперед, ни шагу назад. Китай не заглядывает вперед, он знает лишь настоящее, а еще лучше свое прошедшее.

Благодаря тому, что в Кантоне нет никаких так называемых достопримечательностей, наши современные «топтатели вселенной» избегают его; лишь самые храбрые из них посвящают ему самое большее день. Из сотен туристов, заглядывающих сюда ежегодно, и десять процентов не проводят здесь больше одного дня, два процента – больше двух дней. А между тем Кантон такой город, в котором в течение месяцев можно находить все новое и новое, – нигде народная жизнь не может быть увлекательнее, интереснее, достойнее внимания, диковиннее, чем здесь. Нигде нельзя глубже заглянуть в чуждую нам суть монгольского мира, который ныне обширнее кавказского, и в то же время настолько не схож с ним, что общего между ними только, кажется, и есть, что и в нем, как в нашем, люди рождаются, живут и умирают. Китай находится только на другом материке, а похоже, что на другой планете.

Кантонский канал

Новый, чужой мир открывается вам уже с моста, ведущего с Шань-мяня в Кантон. В караулках сидят на циновках, покуривая табак или затягиваясь опиумом, китайские солдаты. Перед караулками выставлены щиты с намалеванными на них рожами; внутри стоят трезубые копья, длинные мечи, которые можно поднять лишь двумя руками, ружья с воронкообразным дулом, кремневые самопалы, кортики, сабли с двумя клинками в одних ножнах, красные и белые флаги со странными китайскими знаками. Особого мундира у солдат нет, но все носят синие рубахи с красными кантами и круглые белые бляхи на груди, на которых черным обозначены номер полка и род его оружия. На головах с длинными косами они носят тарелкообразные, с заостренною верхушкою шляпы, на ногах сандалии. При каждой смене караула оглушительно бьют в громадный барабан; этому адскому бою вторят трубы, в два метра длиною, из которых четверо музыкантов-китайцев извлекают протяжные однообразные звуки. Для европейцев железная решетка, преграждающая мост, открывается, для китайцев нет.