В шесть двадцать пять артподготовка у них оборвалась.

Двадцать пять минут: у них работа ровная, короткая, как прогоревшая спичка. По опыту четырёх дней назад я бы ждал минимум сорок пять. Эти двадцать пять означали одно: они сегодня не выбивают, а прижимают. Главный удар пехотой, сейчас.

Леонтьев: «Карпов на проводе!»

— Давай.

— Мезенцев, — Карпов, третья рота, тихий ровный офицерский голос, пожилой, — у меня на стыке с вашей четвёртой пошла пехотная цепь. Австрияки выдвигаются из низины у развилки, я их сейчас наблюдаю в бинокль, примерно рота. У меня на стыке одна пулемётная точка, у вас — одна. Если они прорвут стык — мы оба оказываемся в клине. Я запрашиваю усиление. У вас в резерве кто есть?

— В роте резерва нет, Карпов. Ржевский в полосе, Ковальчук на стыке, Васильев в центре. Я здесь, в ротной, у телефона. Я сейчас к Ржевскому на стык. Жди.

— Жду.

Я отбил связь.

— Леонтьев, держи трубку. Батальон — каждые пять минут, коротко. Если батальон попросит — я на стыке у Ковальчука с Ржевским. Фёдор Тихонович — сиди. Я вернусь максимум через двадцать минут.

— Барин.

— Фёдор.

Я вышел в ход сообщения.

Ход сообщения между ротной землянкой и правым стыком составлял метров полтораста. Я эти полтораста за четыре недели в полку прошёл столько раз, что мог бы идти с закрытыми глазами. Сегодня шёл быстро, пригибаясь у открытых отрезков, потому что с их стороны уже началась работа пехотной винтовкой, и первые пули уже свистели через ход короткими высокими свистками.

На половине пути, у третьего траверса, я перешагнул через лежащего лицом вниз солдата. Он не двигался. Я не стал останавливаться, отметив про себя только «Лагутин, второе отделение», узнав по шинели; санитарам я бы потом доложил. Ещё через двадцать шагов прошёл второй, тоже лежащий, незнакомый мне, видимо, из запасных, прибывших вчера вечером с пополнением из батальона. Я шёл дальше.

Правый стык представлял собой угловой блиндаж четвёртого взвода Ковальчука, упирающийся в ход третьей роты через короткую перемычку. В блиндаже сидел Ковальчук за пулемётом сам, без Семёнова, уже в лазарете; запасной пулемётчик Семёнова, Поляков, работал вторым номером.

Ржевский уже был там. Я его увидел через дверной проём — он стоял у амбразуры, без фуражки, с биноклем у глаз, в шинели с полоской грязи по правому рукаву. Ковальчук за пулемётом, не поднимая глаз от прицельной планки, процедил:

— Серёга, пригнись. Ржевский, к тебе Мезенцев.

Ржевский опустил бинокль.

— Мезенцев.

— Карпов просит. На стыке с вами через три-четыре минуты будет пехотная цепь.

— Я вижу. — Ржевский снова у амбразуры. — Мезенцев, мне нужно передать Васильеву в центре, чтобы он свой второй пулемёт перевёл на правый фланг. Без связи — записку. У вас в планшете бумага?

— Есть.

— Пишите.

Я сел на ящик у двери, вытащил планшет. Ржевский продиктовал:

«Васильев, 4-я рота, центральный взвод. Срочно переведи второй пулемёт на правый фланг, в ячейку у стыка с третьей ротой, к траверсу от третьего отделения. Прикрытие — твоё первое отделение. Через пятнадцать минут докладываю в батальон о выполнении. Ржевский. 6.34».

— Подпиши за меня, Мезенцев. Моим почерком. Срок — некогда возвращаться.

Я подписал: «Ржевский». Вышло близко к его росчерку — я его три недели подряд видел на ротных документах и в мышечной памяти правой руки у меня этот росчерк уже был.

— Бегом, Мезенцев. Через центр — пятьдесят шагов. Васильеву в руки лично. Объяснение на словах: пулемёт у стыка надо к семи часам минимум.

— Есть!

Я выбежал из блиндажа. Через центральный траверс пошёл сгибаясь — пехотная стрельба усилилась, австрийцы первой цепи уже подошли к их стрелковым рубежам, и по нам шёл огонь пачками.

Васильев — тоже кадровый, двадцати пяти лет, худой, с усами, из омских мещан, у Добрынина в полку с тринадцатого года. Он стоял у своего блиндажа, с телефоном в руке, разговаривая по связи с Леонтьевым.

— Мезенцев, вовремя. У меня Ржевский связи нет, только через Леонтьева. Что?

— Записка от штабс-капитана. — Я подал лист. — Второй пулемёт на правый фланг, к ячейке у стыка с третьей ротой, к траверсу от третьего отделения. Срок — к семи. Прикрытие — твоё первое отделение.

Васильев развернул лист, посмотрел, не проверяя подписи. Я выдохнул.

— Сделаю, — Васильев подтвердил. — Свои ребята у меня в первом отделении хорошие, дотянут. Мезенцев, сам — обратно?

— Обратно через Ковальчука, у меня ещё от Ржевского указание Карпову передать.

— Беги.

Я побежал обратно. На этот раз через ход сообщения пошёл другой стороной — не центральным траверсом, а по внешней дуге, к правому стыку, ради скорости. Пехотная стрельба у австрийцев перешла в ровный частый огонь — их вторая цепь, видимо, уже выходила на открытую местность перед нашей проволокой.

Я проходил у ячейки Ковальчука. В блиндаже у него был Дорохов — только что пришёл. Я глянул через низкую амбразуру, и в эту секунду в голове у меня застыло то, что я увидел.

От амбразуры Ковальчука открывалась низина, которая у нас на карте шла под условным обозначением «квадрат сорок три», юго-восточный скат. С моей стороны, из ротной, эту низину было не видно, она закрывалась правым уступом траверса. От Ковальчука видно было целиком.

В низине, прямо под нами, в двухстах-двухстах пятидесяти шагах, стояло примерно пятьдесят австрийских пехотинцев. Они не шли в цепи. Они сидели, перегруппировывались перед вторым броском. Между ними два пулемёта на станках, уже развёрнутые, но ещё не открывшие огня. У меня в глазах это читалось как отдельный, скрытый второй эшелон, который они берегут для удара после прорыва первой цепью.

Ковальчук за пулемётом их не видел: ему мешал собственный бруствер. Ржевский, стоявший у амбразуры Ковальчука, видел. Но у Ржевского были заняты все руки первым направлением атаки.

Я тронул Ковальчука за плечо.

— Кирюха.

— Что? Пригнись.

— В низине под нами — около пятидесяти. Два пулемёта на станках, не стреляют пока. Ржевский знает?

Ковальчук бросил взгляд через амбразуру, пригибаясь. Увидел. Коротко матюгнулся на украинском.

— Видел. Ржевский уже пошёл на правую кромку, к Карпову. Он оттуда, может, не видит. Беги к нему, Серёга, передавай.

— Бегу.

— И Свешникова, если добежишь до ротной — пусть по этой низине отработает. Координаты ему Седых даст, он в третьем блиндаже.

— Передам.