– Вывихнул, когда сцепились с японским секретом. Тимофей вправил, до свадьбы заживёт.

Прикусываю себе язык. Даже в темноте видно, как кровь приливает к щекам берегини.

– Софья Александровна, а вы зачем здесь? Почему оставили раненых?

– Всех тяжёлых отправили в тыл. Лёгкие решили остаться на позициях, не хотят прохлаждаться в тылу, когда на передовой вот-вот начнётся. А я решила… вдруг в вашей разведке зацепит кого. – И самым возможным из всех строгих голосов добавляет: – Давайте вашу руку.

Протягиваю ей травмированную конечность. Тонкие пальцы нежно ощупывают запястье. Наклонюсь к Сониному ушку и шепчу еле слышно:

– И руку, и сердце…

Взмах густых ресниц, девушка буквально пронзает меня своим взглядом.

– Не шутите так, Николя. Это скверно.

– Я и не думаю шутить, Софья Александровна…

– Господин ротмистр, вашбродь… – Иван деликатно трогает меня за плечо, – один «язык» – тогось… Преставился.

Поворачиваюсь к казаку, резко, едва не вырвав руку из пальцев Сони.

– Как так?

– Пуля в спину от своих ему прилетела. Видать, когда палить по нам начали, зацепило.

Пленный японец отмучился. Пуля вошла под левую лопатку, видимо, зацепила, артерию – вся спина у жмура в крови.

– А второй?

– Клювастый-то? Жив, очухался уже.

Наклоняюсь над связанным тэнгу, разматываю ремешок, которым казаки спеленали его клюв. Тот щелкает клювом, клекочет что-то по-японски.

– Кто такой? Имя, звание? Что делали на нейтральной полосе?

Тэнгу продолжает клекотать зло на японском. Без толмача не разобраться.

– Кто-то понимает по-японски?

– Господин ротмистр, позвольте попробовать? – ко мне протискивается рядовой с погонами «вольнопёра». Похоже, из бойцов Кошелева. – Вольноопределяющийся Красиков.

– Откуда знаете японский?

– Изучал в Петербургском университете.

– Из студентов?

– Вольнослушатель.

– Попробуйте спросить его о звании, подразделении и задаче, которую их группа выполняла на нейтральной полосе?

Красиков, тщательно подбирая слова, наклоняется над пленным тэнгу.

Крылатый что-то презрительно клекочет ему в ответ и, похоже, сплевывает на сапоги толмача. Пунцовый от ярости вольноопределяющийся поворачивается ко мне.

– Он, говорит, господин ротмистр, никто из нас не встретит рассвет. Ругается поносными словами.

– Ну, насчёт рассвета, это мы еще поглядим.

Приказываю отправить пленника в тыл. Там есть кому развязать этому существу язык.

– Обсудим ситуацию, господа? – оборачиваюсь к Скоропадскому с Кошелевым. – Могу уверенно сказать, что японцы затевают ночью какую-то пакость. Скорее всего, к рассвету ждать атаки.

– К рассвету?

– В «час быка». В самый тёмный час. Час власти смерти, чёрного шаманства и злых духов.

– Это во сколько по-нашему? – Кошелев раскрывает портсигар и предлагает нам с будущим гетманом папиросы.

– С часу ночи до трёх.

Разминаем пальцами бумажные гильзы, сплющиваем, как здесь и сейчас принято, прикуриваем от спички, поднесённой Скоропадским. Жду, пока Кошелев и Скоропадский прикурят сами, дую на дрожащий огонек на кончике спички. Гашу.

– А сами, господин ротмистр? – Кошелев отбрасывает в сторону обгоревшую спичку.

– От одной спички больше двух не прикуривают. Меня буры научили в Трансваале, – привираю, конечно, если буры кого и учили, то настоящего Гордеева, чье сознание сейчас неизвестно где пребывает.

Сам я эту прекрасную байку уже не помню, где прочитал.

– Так, а в чём суть? – Кошелев второй спичкой даёт мне прикурить.

– Когда от одной спички прикуривает первый – бур заряжает ружье, когда прикуривает второй – бур прицеливается, когда третий – бур стреляет. Буры хорошие стрелки. Японцы тоже неплохие. Не надо давать врагу лишнего шанса.

Курим, прикрывая тлеющие огоньки папирос ладонями.

– Думаю, надо дать людям поспать хотя бы пару часов. – Скоропадский сминает окурок и втаптывает его сапогом в дно окопа. – А за полчаса до этого вашего «часа быка» поднять всех. Но тихо, чтобы не спугнуть японца.

– Дельная мысль, господа.

Расходимся по своим подразделениям.

Тёмное небо затянуто тучами – звёзд не видно. Нахожу Соню, она сидит в блиндаже, перевязывая руку кому-то из казаков Скоропадского. Пламя керосиновой лампы бьётся в стеклянной колбе, разбрасывая по дощатым стенам прихотливые изгибающиеся тени. Громко трещат цикады. Почти оглушительно. Странно, в окопах их не так слышно. Соня тихонько напевает себе под нос…

Вам не понять моей печали,

Когда растерзаны тоской,

Надолго вдаль не провожали

Того, кто властвует душой…[4]

Она не замечает меня, вся поглощённая пациентом. Затянут последний узелок.

– Не туго? – участливо спрашивает берегиня казака.

– Да что вы, барышня… – басит казак, замечает меня и тут же тянется вскочить во фрунт. – Виноват, вашбродь, заслушался, как барышня поет.

– Береги руку, Сеня, – напутствует она пациента.

Тот выходит от неё с блаженной улыбкой.

– Вы и имя его уже знаете, Соня?

– Мне спросить не сложно, а пациенту приятно. И рука быстрее заживает.

– Жаль, что мое имя вы уже знаете…

Сажусь напротив и накрываю пальцы девушки своими ладонями.

– А для вас у меня мазь припасена. По няниному рецепту делала, – пальцы Сони развязывают повязку на моей правой руке, сматывают бинт.

Девушка наклоняется над моей травмированной конечностью. Роется в своем санитарном бауле, тонко позвякивая какими-то баночками-скляночками.

Шевелю пальцами. Больно, но терпимо. Кисть опухла, кожа неприятно зудит.

Сонины пальцы плавными круговыми движениями наносят мазь на кожу.

Приятная прохлада охватывает повреждённую кисть. Так сидел бы и сидел, глядя на склонившуюся передо мной русую головку с аккуратным пробором посредине и заплетённую толстую косу лёгкого медного оттенка – волосы у девушки просто волшебные.

Тем временем берегиня бинтует мою конечность обратно.

– Николя, дайте слово, что будете беречь руку.

– И руку, и всё остальное, что к ней крепится до макушки и пяток, – шучу я. – У меня большие планы на будущее, Софья Александровна. – И я не стал удерживать язык: – Надеюсь, это будет наше общее будущее, милая Соня.

– Николя…

– Софья Александровна, – прерываю я девушку, – я отдаю себе отчёт, что война не лучшее место для подобных заявлений. Но если не сейчас, то когда?

Соня смотрит мне прямо в глаза.

– Николай Михалыч, я… многое могу понять и простить, кроме одного – предательства. Подумайте, прежде чем говорить то, отчего не повернуть вспять.

– Я не собираюсь сворачивать ни в стороны, ни тем более вспять.

Соня наклоняется ко мне через стол и легко касается губами щеки.

– Коленька, давайте вернёмся к этому разговору, когда всё кончится?

– После окончания боя?

– После войны.

– Софья Александровна, тогда, как ваш непосредственный воинский начальник, прошу, хотя бы на эту ночь до утра, вернуться в наши тылы.

– А как же раненые?

– Живой вы сможете им помочь гораздо больше, нежели мертвой. Я не прощу себе, если с тобой… с вами что-то случится. Поверьте моему опыту – здесь скоро будет филиал ада на земле.

Соня молчит, прикусив нижнюю губку.

Осторожно пальцами поднимаю её подбородок, чтобы видеть